Глава 27.
Марк уже не спал, когда услышал на кухне Тив, но остался в постели, испытывая какую-то необъяснимую тревогу перед новым днём.
Вскоре он услышал, как готовится кофе, почувствовал запах пекущегося хлеба и сладкий, насыщенный аромат ванили, он напомнил ему о Лус и её бесподобном флане, который, казалось, мог исцелить любой недуг, залечить любую рану.
Он снова задремал, но проснулся, услышав, как по кухне шлёпают босые ноги Айви. Теперь его тревога обрела имя.
— Айви! — воскликнула Тив. — Дорогая, почему ты встала в такую рань? С тобой всё в порядке?
— А арахисовая паста ещё осталась? — спросила Айви.
— Значит, это ты её ела? Сначала майонез, теперь…
— Не могу найти оливки, — сказала Айви.
— Оливки?
— А, вот они.
— Что ты делаешь?
— Завтракаю.
— Оливки и арахисовая паста? Даже представить боюсь, какой аппетит будет у твоего ребёнка. Знаешь, когда я была беременна тобой, мне безумно хотелось кетчупа. Я ела его с яйцами, горошком, яблоками. Делала бутерброды с кетчупом. Забавно, как беременность…
— Мам, я встала пораньше, потому что мне нужно поговорить с тобой, прежде чем ты уйдёшь в бильярдную.
— Хорошо. Я как раз надеялась, что ты захочешь поговорить.
— Ага, я так и поняла, поэтому ты вчера вечером подослала ко мне Марка, чтобы выведать информацию.
Марк поморщился. Не столько от самого разговора, доносившегося из соседней комнаты, сколько от того, что он стал его невольным свидетелем.
— Ну что ж, Айви, ты так и не сказала, каковы твои планы.
— Прежде всего, мам, некоторые вещи просто случаются, хотим мы того или нет. Ребёнок появится на свет с планом или без.
— А как же потом? — спросила Тив. — Вы с малышом останетесь здесь, со мной? Знаешь, я была бы только рада, но, если решишь, что хочешь свой дом, я пойму. Кейт Мори, что живет в конце квартала, выставляет свой дом на продажу, переезжает в пансионат для пожилых. Дом у Кейт хороший. И цена приемлемая. Я могла бы помочь тебе с первым взносом.
— Мам, я не останусь в Де-Клер. Я уеду. Наверное, отправлюсь куда-нибудь на Северо-Запад.
— Ох, доченька, я так надеялась, что вы останетесь здесь, со мной.
— Ты меня не слушаешь, мам. Я же сказала: я уеду.
Тив выглядела совершенно растерянной.
— Не понимаю. Ты… ты уедешь? А как же ребенок?
Марк накрыл голову подушкой, пытаясь отгородиться от разговора, который вот-вот разведет этих двух женщин по разные стороны баррикад.
— Мам, знаю, тебе будет трудно это понять, и тебе будет больно. Очень больно. Но… в общем…
— Говори, Айви.
— Я решила не оставлять ребенка.
— Что это значит? — спросила Тив, и в ее голосе зазвучали совсем другие нотки.
— Я собираюсь отдать ребенка на усыновление.
Последовала пауза, которая показалась бесконечной, а затем Тив произнесла, голос ее стал ломким, тонким:
— Не верю. Ты бы так не поступила. Ты не смогла бы.
— Могу. И должна. Не ради себя, ради нее.
— Девочка? Ты делала УЗИ?
— Нет. Но я знаю. Просто знаю и всё.
— Внучка… — Тив с трудом сдержала рыдание. — И ты собираешься отдать её? Как книгу, которую тебе неинтересно читать? Или как растение, за которым ты не хочешь ухаживать? Ты просто возьмёшь и отдашь её?
Марк услышал, как Тив тяжело опустилась на кухонный стул, он представил, как она сидит, уперевшись локтями в стол и обхватив голову руками, не в силах сдержать слёзы.
— Мам, ребёнку нужны двое родителей, в моём случае, раз уж я не лесбиянка, это значит мать и отец. Я не могу быть и тем, и другим.
— Конечно, можешь. Я же справлялась.
— Ты-то справилась блестяще. Но я — не ты. Ты умудрялась растить меня, вести дом, заниматься бизнесом. Я так не смогу.
— Тогда оставайся здесь, со мной. Знаешь же, я помогу.
— Нет. Ты уже вырастила одного ребёнка, не нужно растить ещё одного. Это было бы несправедливо ни по отношению к тебе, ни по отношению к ней.
— Айви, из тебя вышла бы замечательная мать.
— Мам, я работала с детьми, которых воспитывает один родитель. Видела женщин и мужчин, измотанных нехваткой денег и времени. Постоянный недосып, полное отсутствие сил. Никакой нормальной медицинской помощи; попытки растянуть рис, фасоль и молоко до самой зарплаты. Их дети — в яслях, детских садах, группах продлённого дня, потому что мама или папа работают на двух работах, по вечерам учатся, а потом молятся, чтобы у машины не полетела коробка передач и не лопнули шины, хотя бы до того момента, как придут налоговые возвраты. Это пугающий мир, особенно если растишь ребёнка в одиночку. Но если есть партнёр — человек, с которым можно принимать важные решения, который подхватит, когда у тебя уже нет сил даже приготовить ужин, который по очереди с тобой посидит ночью с заболевшим малышом, тогда даже самые тяжёлые времена становятся вполне выносимыми.
— Айви, ты ведь никогда ничего не боялась.
— Ты не права. Мне было страшно, когда Нейви нас оставил. Страшно, когда я видела, как ты плачешь; страшно, когда кто-то стучал в дверь по ночам; страшно, когда тебе приходилось оставлять меня одну, пусть даже ненадолго, пока ты бегала в аптеку за сиропом от кашля, антибиотиками или…
— Но, Айви, нет же никакой гарантии, что люди, которые возьмут… возьмут твоего ребенка… — Голос Тив сорвался на рыдания.
— Нет, я сама могу решить, кто ее усыновит. Я была в агентстве «Избранный ребенок» в Талсе. Я могу выбрать приемных родителей. Я могу найти пару, которая сможет дать моему ребенку преимущества, которые я не могу ей дать. Образование. Путешествия. Она будет разбираться в музыке и искусстве. У неё будет счастливое детство, ей не придётся унижаться, записываясь на бесплатные школьные обеды; над ней не будут смеяться из-за того, что на ней «не та» одежда; ей никогда не придётся приводить друзей в то дешёвое социальное жильё, где они с мамой ютятся сейчас.
— Айви, — сказал Тив, — я всегда считала, что в жизни мало таких решений, которые могут всё разрушить. Но отказ от собственного ребёнка — одно из них. Это будет ошибка, о которой ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. И пути назад уже не будет.
***
Марк выключил конфорку под сковородой с яичницей, вылил тесто в вафельницу и включил кофеварку. Он накрыл стол на двоих, постелил ярко-зелёные салфетки, положил такие же тканевые салфетки и поставил вазу с цинниями, которые сорвал в саду у Тива.
Затем он как можно тише направился по коридору к закрытой двери спальни Айви, оттуда доносился её плач. Он было повернул обратно на кухню, стараясь не шуметь, но резиновый наконечник его костыля предательски скрипнул по деревянному полу.
— Ты чего там делаешь, Марк? — спросила Айви.
— А почему ты решила, что это не твоя мама?
— Она ушла в бильярдную ещё полчаса назад.
— А-а.
— У тебя что, дел нет, кроме как стоять там и слушать, как я сморкаюсь?
— Подумал, может, позавтракаешь со мной.
— Я уже завтракала, — ответила она.
— Ага. Оливки и арахисовая паста.
— А у тебя что?
— Вафли и яичница.
— Я не голодна.
— Ну, ладно. — Марк вернулся на кухню, взял яйца и вафли теперь уже золотисто-коричневые, разложил их по двум тарелкам и поставил на стол вместе с двумя стаканами молока.
Он только успел сесть и полить свою вафлю сиропом, как вошла Айви и села напротив.
— Похоже, ты был совершенно уверен, что я соглашусь на твое предложение, — сказала она.
— Нет, но надеялся на это.
Сначала они ели молча. Наконец Айви произнесла:
— Наверное, ты слышал всё, что было сегодня утром.
— Боюсь, что так.
— Я причинила маме сильную боль.
— Пожалуй, да.
Снова тишина.
— А как насчет тебя? — спросил Марк.
— Меня?
— Тебе тоже больно. Полагаю, даже сильнее, чем твоей маме.
Айви уставилась на него, и глаза ее снова наполнились слезами.
— Прости, Айви. Я не хотел говорить ничего такого, что сделало бы тебе еще больнее.
— Тогда не будь со мной добр. Не жалей меня, не готовь мне завтрак, не пытайся поднять мне настроение. Я этого не заслуживаю.
— Хорошо. — Марк взял ее тарелку, прихватил свою и отнес их к раковине.
— Эй, я еще не закончила!
— Закончила. У тебя только что капля из носа упала прямо на вафлю.
Айви полезла в карман блузки, достала бумажный платок и вытерла нос.
— А теперь сиди здесь, — сказал Марк. — Я хочу кое-что тебе показать.
Он оставил Айви за столом, она всё еще шмыгала носом, ушел в гостиную и вернулся с небольшой сумкой. Сев на место, он начал доставать из нее вещи и по одной выкладывать на стол: синяя пинетка, дневник Гейлин, несколько фотографий, губную помаду, брелок для ключей, засушенный золотарник и выпускное кольцо.
— Откуда у тебя всё это? — спросила Айви.
— От Кайла. Ровены. Энид.
— Почему ты показываешь мне это?
— Потому что всё это так или иначе связано с моей матерью.
— Но это всего лишь вещи, — Марк, не мигая, уставился на Айви.
— Понимаешь, что это значит?
Айви покачала головой.
— Это всё, что у меня осталось от матери. Фотографии, засохшие цветы, кольцо. Но никаких воспоминаний. У меня нет о ней ни единого воспоминания, ни одного образа женщины, которая подарила мне жизнь. Я никогда не вспомню, как она читала мне книги или целовала на ночь; не вспомню, как учила меня плавать или подарила мой первый велосипед. Никогда не всплывёт в памяти праздничный торт, который она испекла, или её предостережение, смотреть по сторонам, прежде чем перейти дорогу, или её слова о том, что нельзя бегать с ножницами в руках.
— Но ты ведь не в такой ситуации, как я. Ты не знаешь…
— Айви, я не знаю, верное ли ты приняла решение. Не мне судить.
— Марк, тебя усыновили, и пусть твои приёмные родители были не такими уж ласковыми и любящими, они всё же обеспечили тебе безопасную жизнь.
— Безопасную? — Марк на мгновение задумался. — Знаешь, Айви, я никогда не чувствовал, что вписываюсь в этот мир. Не понимал почему, наверное, дело в моём характере. Я всегда был неуверенным в себе, но скрывал это за вызывающим поведением. Пытался казаться лучше других. Но что-то было не так. Когда я спрашивал, откуда у меня смуглая кожа и чёрные волосы, мне отвечали: «В дедушку», который умер ещё до моего рождения. Есть ли его фотографии? А мои детские снимки? Нет — они, как назло, сгорели во время пожара в доме. Откуда у меня этот шрам на голове? Ответ простой: упал с лестницы, когда только начинал ходить. Оставило ли всё это на мне след? Думаю, да. Очень тонкий, едва заметный след. У меня возникло какое-то смутное недовольство тем, кем я был, ведь я ни внешне, ни поведением не походил на своих родителей. Порой мне просто казалось, что я здесь чужой. Может, поэтому у меня так много всего не получалось.
— Не получалось? Да ничего подобного! У тебя успешная карьера, своя в клинике. У тебя ведь своя…
— Да, но всё оказалось совсем не так, как я себе представлял. Я стал ветеринаром, потому что люблю животных, хотел облегчить их страдания, помочь им жить с большим комфортом. Или уходить из жизни без боли. Наверное, я видел себя в роли спасителя. А в итоге занимаюсь косметической хирургией. Подтяжка мошонки у стареющих псов, уменьшение молочных желез у кошек, которых заставляли приносить потомство слишком часто. Однажды делал пластику носа пуделю — хозяйке казалось, что её драгоценная «Жемчужина» стесняется своей внешности. Ставил импланты в пенисы животным, которым сон был куда интереснее спаривания, и правил веки пекинесам, чтобы они выглядели «менее азиатскими».
— Это кажется таким неправильным.
— Так оно и есть. И сейчас, и тогда.
— Почему же ты этим занимаешься?
— Из-за отца. Это была его клиника, он всем заправлял. А я всё пытался ему угодить. Пожалуй, пытаюсь до сих пор.
— Но ведь твоя работа — это не только импланты и пластика носа.
— Ну, иногда удаётся спасти питомца, попавшего под машину, или помочь при завороте кишок, опухоли. Бывает, приходится усыплять животное, которое сильно мучается. Но по большей части я — пластический хирург для питомцев из Беверли-Хиллз, чьи хозяева такие же «настоящие», как бумажные цветы. А ты, Айви, самый настоящий человек из всех, кого я знал. И твоему ребёнку очень повезло бы с такой мамой. Уж точно у неё было бы нечто большее, чем это… — Марк указал на предметы, которые выложил на стол. И ей никогда не пришлось бы говорить: «Я совсем не помню свою мать». «Ни одного воспоминания о женщине, которая меня родила».
8 июля 1969 г.
Дорогой дневник!
Сегодня вечером заходил Оскар — попрощаться: он вступил в ряды морской пехоты. Вчера ночью ему пришлось вызволять мать из тюрьмы, её арестовали за появление в нетрезвом виде в общественном месте. Сказал, что с него хватит.
Жаль, что он не закончил школу, но он объяснил, что ему нужно было уехать, а армия — единственный известный ему способ это сделать. Надеюсь только, что его не отправят во Вьетнам. Там гибнет столько американских парней.
Женщина-паук