Онлайн чтение книги Военная хроника маленькой девочки The Saga of Tanya the Evil
11 - 2 Мемуары


«МЕМУАРЫ» — ЭРИХ ФОН ЛЕРГЕН (БЫВШИЙ ИМПЕРСКИЙ ВОЕННЫЙ): НЕОПУБЛИКОВАННАЯ РУКОПИСЬ

Приступая к написанию этих мемуаров, я, Эрих фон Лерген, хочу попросить читателя понять лишь одно моё чувство.

Я… наша группа была наивно уверена.

Мы ни на миг не сомневались, что именно мы являемся главной движущей силой, которая приведёт Империю к почётному миру.

Это была ошибка.

Результат оказался плачевным.

Поэтому это история о провале.

История, полная обид и слёз проигравших неудачников.

Первое моё преткновение случилось в Ильдоа.

Ведь даже сейчас, когда я представляюсь как Лерген, ильдоанцы морщатся. Их приветливые лица омрачаются, а протянутая для рукопожатия рука повисает в воздухе.

Это печально, но вполне естественно.

Причина до смешного проста.

Для них моё имя — синоним «грабителя с большой дороги».

К несчастью, у них более чем достаточно оснований так считать. Во время той великой войны это была неизбежная необходимость.

Необходимость, неизбежность, долг — какие же жалкие оправдания, стыдно до глубины души.

Хотелось бы быть честным с историей, но если найдётся какой-нибудь чудак-историк, которого заинтересуют эти заметки, то ему, ей, следовало бы обратить внимание не только на то, что я написал, но и, что важнее всего, на то, о чём я «умолчал». В конце концов, я, неловкий житель разделённого дома, не могу избежать участи носить маску мошенника.

И всё же, подражая одному имперскому военному, которому я служил, я позволю своим словам заиграть.

Я до сих пор помню, с чего всё началось.

Это было сразу после того, как победа Империи стала призрачной, и я начал осознавать приближение «банкротства».

В то время я, полковник Генерального штаба Имперской армии, занимался «основным» направлением — переговорами о перемирии через Ильдоа.

Впрочем, «переговоры о перемирии» — это было лишь прикрытие для своих.

По моему личному мнению, как участника тех событий, большинство из немногих причастных понимали это так же.

Это был не более чем поиск путей к окончанию войны, когда все остальные средства были исчерпаны.

Приходится с самоиронией признать, что это была весьма жалкая работа.

Склонять голову и «умолять о мире». К несчастью, это было дело, которое нельзя было поручить никому другому… горькое прошлое.

Даже если мы и говорили о завоевании почётного мира, это было далеко от того «окончания войны победой», которого так жаждала Империя. Сколько бы мы ни твердили, что мир — это и есть победа, от упрёков в подмене понятий было не уйти.

И, вероятно, у многих возникнет резонный вопрос: «Почему военный занимался дипломатией?»

И это действительно так.

Даже если сегодняшняя система и отличается от той, что была в Рейхе прошлого… военный остаётся военным. По своей сути, он не должен заниматься политикой или дипломатией.

Это было недопустимым отклонением.

Когда инструмент насилия начинает считать себя мозгом, это приносит государству серьёзные беды. Это провоцирует чудовищное извращение, когда политика подчиняется военным, и тем самым губит судьбу нации.

Мы, по крайней мере, это понимали.

Несмотря на это, меня, как автора, не может не огорчать то, что в народе распространено мнение, будто Генеральный штаб Имперской армии с самого начала и до конца руководил государственной стратегией.

Впрочем, то, что «ужасающий Зеттюр» вёл войну в столь широких масштабах, стало легендой, и это, вероятно, и является главной причиной недоразумений.

Действительно, вторая половина великой войны была эпохой, когда часто случались крайности. Особенно в самом конце, так что недоразумения были не беспочвенны.

Имперская армия и Империя, загнанные в угол необходимостью, фактически слились в одно целое.

Постепенно военное и политическое слились воедино.

Хотя, скорее, это было похоже на дикое соитие… но вопрос о том, стал ли Генеральный штаб государством в государстве, остаётся открытым.

Однако, фактом остаётся то, что в Рейхе не было капитана. Поэтому Генеральному штабу, как штурману, действительно пришлось взять на себя определённое управление.

К счастью или к несчастью, этот штурман, «ужасающий Зеттюр», был чрезвычайно компетентен. Именно поэтому в ту эпоху краха его превосходительство Зеттюр и был Империей.

Я признаю, что на мгновение была и такая эпоха. Однако… это было абсолютно непреднамеренным результатом. Как участник тех событий, я это знаю.

Оставить свидетельство для потомков. Это и есть мой долг, как выжившего.

Поэтому я заявляю. Его превосходительство и не мечтал о военной диктатуре. Он лишь исполнял свой долг.

Так же, как и безымянные люди, о которых не говорят в Империи, он лишь подчинялся долгу. В эпоху войны насущная необходимость отечества требовала его превосходительства как инструмента.

Однако это было «исключением», произошедшим на пути к краху.

Даже в военное время, до тех пор, пока Империя не оказалась на грани банкротства, большинство солдат и офицеров и представить себе не могли, что военные должны руководить дипломатической политикой.

Основное мнение сводилось к: «Я же военный. С какой стати я должен этим заниматься?»

И я когда-то был одним из тех, кто так думал.

Военный — это, в конечном счёте, инструмент насилия государства. Если речь идёт об имперском солдате, то это инструмент Рейха. Армия, солдат — это был кулак.

Я никогда не заблуждался, считая себя мозгом.

Нас, штабных офицеров, часто несправедливо критикуют. Типичный пример — насмешки над нами как над высокомерными типами, заносчиво сидящими за зелёными столами. Но… на самом деле всё было наоборот. Чтобы называться государством в государстве, Генеральный штаб был слишком рационален и, более того, скромен.

Повторюсь, но, да, я признаю, что были исключения.

Я, как военный, был вовлечён в странную судьбу участия в переговорах об окончании войны. Вероятно, именно поэтому ильдоанцы и считают Лергена летучей мышью.

Что ж, предисловие несколько затянулось. Читатели, вероятно, всё ещё задаются вопросом: «Почему имперский военный вёл дипломатические переговоры об окончании войны?»

Прошу простить меня за эту несвойственную штабному офицеру околичность, вызванную непривычным для меня делом — изложением истории.

Вероятно, пришло время подробно рассказать о ходе событий.

Одним словом, потому что никто другой не мог. В государстве под названием Империя, организация, способная принять поражение, могла существовать только в самом сердце армии — в недрах Генерального штаба.

Вспомните.

До поражения в той великой войне Империя гордилась своей непобедимостью. Этот факт, как небольшое, но решающее отличие от современности, сковывал Импетию. Хотя в отдельных сражениях, на тактическом и оперативном уровнях, она и терпела досадные поражения, в «войне» как в целом, эта сверхдержава ни разу не была повержена.

Таков был Рейх прошлого.

Военная мощь, причём подавляющая.

Дипломатия такой Империи была не чем иным, как дипломатией сверхдержавы, основанной на превосходстве её военной и экономической мощи, то есть государственной силы.

Сегодняшней молодёжи, возможно, трудно это представить. Рейх былых времён сильно отличался от сегодняшнего.

Разумеется, сегодняшние добродетели основаны на жертвах и осмыслении прошлого.

Все жители сегодняшнего Рейха приняли поражение. Но, с другой стороны, в то время обстоятельства были иными.

В то время.

В то военное время.

Империя никогда не вела «дипломатию, признающую поражение»… У неё даже не было для этого почвы.

И в Министерстве иностранных дел не было исключений.

В конце концов, люди, не испытавшие на себе суровости поля боя и кризиса краха, склонны к бегству от реальности и сверхоптимизму.

Даже военные были такими.

Даже военные, которые непосредственно вели войну. Им потребовалось много времени и отчаянной борьбы, чтобы принять поражение.

Я сам, если бы не имел боевого опыта, если бы не прошёл через пекло Востока во главе боевой группы «Лерген», как бы я поступил?

В глубине души я надеялся, что есть надежда.

Но война — это всегда рабыня жестоких законов физики. Именно поэтому я до сих пор помню одну картину.

Это было шокирующее событие на восточном фронте.

В тот раз молодой офицер боевой группы (признаться, вероятно, слишком молодой офицер; война выкосила взрослых, и в ту эпоху приходилось ставить на офицерские должности людей, которых в другое время назвали бы детьми) показывал мне только что подбитый основной танк армии Федерации.

Из докладов я знал о толщине его брони. Из отчётов о боях я, казалось, понимал, как трудно его подбить.

Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

В тот момент мой мозг отказался понимать, как молодые солдаты и офицеры смогли подбить этого железного монстра, который возвышался передо мной.

Человек, бросающий вызов мифическому чудовищу, атакуя его вплотную…

Я, хоть и был полковником, но с горечью осознал, что в моей голове сидели старые представления.

Танк, который я знал, был игрушкой, которую можно было подбить из противотанкового ружья.

А то, что я увидел на поле боя, было, откровенно говоря, железным монстром, с которым с трудом справлялись даже маги, и для борьбы с которым требовались крупнокалиберные орудия.

Пока я не был ошеломлён реальностью, мои представления оставались старыми.

Поэтому я признаю, что был сбит с толку, когда фронт неоднократно выражал свою тревогу. Мир тех, кто вступал в ближний бой с железными монстрами, и мир тех, кто читал об этом в тылу, были разными.

К счастью или к несчастью, крещение на поле боя, в этом пекле, сделало меня в какой-то степени жителем реального мира.

…Хотя многие, даже побывав на поле боя, так и не смогли этого осознать.

Мои попытки донести эту острую необходимость до тыловых чиновников увенчались лишь ограниченным успехом.

Я до сих пор думаю, что не могу не благодарить тех, кто понял и объединил усилия. В те тёмные дни, на краю отчаяния, заслуги многих людей, которые сделали всё возможное ради отечества, слишком легко забываются.

Одни, безымянные, исчезли на поле боя как безымянные трупы.

Другие, готовые к тому, что их назовут предателями, выполнили свой долг.

Третьи отдали всё ради отечества.

Что должен говорить тот, кто выжил благодаря их самопожертвованию? Если это звучит так, будто я собрал всю мудрость, то это потому, что вы не были участником тех событий.

Для меня в то время это было проклятием.

Слышать шаги приближающегося краха, но не видеть ни пути к бегству, ни способа дать отпор — это были тёмные дни.

Пути не было.

Даже в Министерстве иностранных дел переговоры о мире не могли сохранить в тайне, и они сочли, что последствия для внутренней и внешней политики будут слишком опасны. Именно поэтому, с неофициального согласия и по указанию тогдашних генералов Зеттюра и Рудерсдорфа, очень небольшая часть военных занялась переговорами об окончании войны.

Эта группа верила, что это единственный путь к спасению Империи.

…И я был одним из этих немногих.

Именно поэтому я до сих пор должен благодарить тех немногих, кто меня понял.

Начиная это дело, я смог заручиться помощью компетентного и честного дипломата, что в то время было невероятной удачей.

Мой дорогой друг… которого можно было бы назвать и «боевым товарищем», советник Конрад. Он, когда я собирался начать переговоры в Ильдоа, дал мне ценный совет.

— Полковник Лерген, я хотел бы дать вам один, нет, два совета.

Слова советника Конрада всегда были ровными, но и в тот раз тоже. С элегантностью, свойственной довоенным профессиональным дипломатам, этот благородный человек произнёс свои слова.

— Дипломатия, хоть и кажется гибкой, на самом деле жёсткая. Однако в ней много и подвижного. Поймите, что в конце концов всё сводится к балансу между легитимностью и ценой.

На эти слова я кивнул, словно всё понял.

Для штабного офицера, который даже не прикасался к дипломатии, совет «опытного» человека был дороже золота.

Однако, следовало бы сказать, что следующий совет заставил меня криво усмехнуться.

— При этом, было бы хорошо, если бы вы поняли, что слово «подлость» здесь бессмысленно.

«Что вы такое говорите», — я тогда рассмеялся. Подлость? Если так, то необходимость давно вычеркнула это слово из моего словаря.

Разумеется.

Такие наивные вещи, как политическая чистоплотность… не могли оставаться в сердце штабного офицера, столкнувшегося с кризисом Рейха и отечества.

На мой спокойный запрос о втором совете, советник Конрад, с пониманием, поделился секретом.

— …Чтобы свести концы с концами, придётся использовать всё, что есть.

Когда я спросил, насколько далеко следует зайти, профессиональный дипломат, не моргнув глазом, рассмеялся и перечислил:

— Подлость? Обман? Лицемерие? Всё годится. Используйте всё, что можно использовать. Ведь дипломатия… в том, что она создаёт нечто из ничего, похожа на алхимию.

То есть, это как те мошеннические трюки, которые генерал Зеттюр проворачивал на Востоке, — спросил я его, но он тут же это опроверг.

— Война — это исключение, а дипломатия — вечна. Пока существует государство, мы должны вести дипломатию с другими странами. Хитрости и уловки удобны, но это как приправы. Главное — это материал, то есть доверие.

«Это противоречие», — рассмеялся я тогда.

Использовать все неченстные варианты и при этом требовать доверия — разве это не странно?

Однако советник Конрад был предельно серьёзен.

— Это вопрос приоритетов. Именно потому, что доверие — это главное, для его создания можно не выбирать средства. Люди, да что угодно, просто бросайте всё в котёл и варите.

Отношение дипломата к людям, говорящего о доверии, было как к материалу.

На эти совершенно бесчеловечные слова я, однако, кивнул.

Я принял, что если дипломатическая битва — это оружие доверия, и ведётся она с помощью доверия, то нужно готовить много этого оружия. Если использовать доверие, то здравый смысл может это осудить, но, к несчастью, реальность всегда предаёт здравый смысл.

Если что-то и было ясно, так это то, что я, как полевой офицер, внимательно слушал слова советника Конрада.

Ведь Империя — ныне несуществующий «Рейх» — бросала в топку войны множество молодых и старых, мужчин и женщин. Им даже не было суждено упокоиться на родной земле.

Отечество, оплакивай безымянных героев.

Чтобы остановить ошибку, я сделал бы всё, что угодно, и был готов это сделать.

Именно поэтому я, как офицер, идущий на битву, с живым интересом побуждал советника Конрада дать мне следующий совет.

Ответ был предельно ясен.

— Если есть доверие, то возможен и диалог. Принцип при этом — легитимность и равноценный обмен. Или, да, то, во что «верят» обе стороны.

Суть в том, — советник Конрад, однако, на самом важном месте замолчал.

Я уверен, что мой дорогой друг Конрад не был настолько добр, чтобы пощадить меня от шока.

Ведь мы, к добру или к худу, были несчастными пассажирами одного корабля в штормовую ночь. Мы кричали, ругались и отчаянно барахтались, чтобы избежать крушения.

Именно так я сейчас думаю.

Возможно, советник Конрад собирался сообщить мне плохие новости. Просто в то время у меня не было достаточно опыта, чтобы прочитать между строк его следующих слов.

— Основываясь на доверии, в переговорах нужно использовать всё, что можно. Противник будет делать то же самое. Здесь есть только государственная логика.

В этом отношении я, кажется, ответил, что не вижу никаких недоразумений. Я понимал, что государственная логика имеет вес.

Война — это дело, в котором есть противник, и я понимал, что такое торг. Я скромно гордился тем, что и на учениях, и в реальном бою я был довольно хорош.

Иными словами, всего лишь «довольно хорош».

Таких, как я, в былой Империи было пруд пруди.

Даже штабные офицеры моложе меня были гораздо способнее. И ярчайший пример тому — тот, кого стали называть «ужасающим Зеттюром».

Как человек, видевший, как его превосходительство играл со своим «ящиком с игрушками», я мог лишь от всего сердца благодарить и проклинать ту прекрасную систему образования, которую создала когда-то существовавшая организация.

Военное руководство его превосходительства сожгло отечество Рейха.

По велению необходимости.

Считать ли это благом или ошибкой, я… никогда не смогу найти ответ на этот сложный вопрос.

Возвращаясь к тому времени, я тогда понимал советы дипломата как простое «обучение торгу».

— Не ограничиваясь Ильдоа. Посредник часто взвешивает на своих весах совсем не то, что мы.

«Это как война. Я к этому привык», — ответил я тогда, и мой ответ, вероятно, совершенно не совпадал с мыслями советника Конрада.

Разговор, в котором вроде бы всё понятно, но на самом деле ничего не понятно.

В этом отношении, острый ум советника Конрада, не щадившего и своих коллег, не делал исключения и для штабных офицеров. Он, словно профессор, объясняющий нерадивому студенту, любезно дополнил своё объяснение.

— Если война — это высшая реальность, то дипломатия — это высшая нереальность. Внимательно смотрите на весы логики. Даже если вы смотрите на одно и то же, интерпретации часто бывают разными.

Так, кажется, он сказал. Я, во всяком случае, кивнул, словно всё понял.

К несчастью для Рейха, существа под названием штабные офицеры имели врождённый недостаток. В этом отношении я ни в коем случае не был исключением.

В том, как мы «смотрим на вещи», штабные офицеры были до отчаяния глупы. Их учили понимать всё через призму военного дела. Даже понимание политики было основано на военном деле.

Не политика была на первом месте, а политика для военных — такое вот извращение. Пагубная привычка, которой страдали мы, старшие штабные офицеры, была серьёзной.

Вероятно, даже острый ум советника Конрада не смог разглядеть эту бездонную глупость.

Он, обрадовавшись, что я всё понял, хлопнул меня по плечу и подбодрил.

— Я надеюсь на ваш успех. Если военные проложат путь, то мы, остальные, втиснемся.

«Это как бронетанковый прорыв», — ответил я.

Понимание было таково, что мы, военные, как авангард, прорвём оборону, а дипломаты, как пехота, закрепятся на позициях. Для меня, как для военного, это был вполне понятный подход.

То же самое, что мы практиковали на Востоке, то, что было достигнуто боевыми группами. Я признавал разницу между полем боя и дипломатией, но ведь это делали люди.

В конечном счёте, то, что нужно делать, было схожим… — с таким пониманием я тогда смотрел на вещи.

То, что я без колебаний решил взять на себя эту роль, было важно. В этом отношении, я от всего сердца благодарен за доброе руководство советника Конрада. Это был совет, равный по ценности целой дивизии. Но, к сожалению, мне нужна была целая армейская группа.

В конце концов, бог всегда на стороне больших батальонов.

Однако хорошо обученные солдаты порой совершают то, что выходит за рамки рационального. Раз уж нужно было это сделать, я тоже, чтобы пробить брешь, отправился в Ильдоа.

Пользуясь случаем, я хотел бы оставить несколько воспоминаний о тогдашних транспортных условиях. В частности, о маршруте в Ильдоа.

…По несчастной случайности, это был путь, по которому мне приходилось ездить неоднократно.

Основные дороги, железнодорожные линии и сообщение между городами.

К добру или к худу, они были в хорошем состоянии. Настолько, что для хорошей бронетанковой дивизии это был бы идеальный путь для наступления.

Впрочем, путешествие по этому пути не было безоговорочно приятным.

Это не физический вопрос. Нет, это физический вопрос, но… прошу простить меня за неумение выразить это словами.

Итак, с чего бы начать? В то время между двумя странами курсировал международный поезд. Сидя в этом поезде, по тряске вагона можно было безошибочно определить одну вещь.

Дороги на имперской стороне были разбиты и трясли, а на ильдоанской — хорошо ухожены и почти не качали.

Это была разница, которую можно было ощутить всем телом.

Это путешествие лишь усугубляло моё и без того мрачное настроение. Если до войны Империя гордилась своей железнодорожной сетью, превосходящей ильдоанскую, то теперь всё было наоборот. Патриоту от этого было бы горько. Тем более, когда после пересечения горной местности попадаешь… в другой мир.

Это был свет.

Он был ослепителен.

Если это звучит странно, прошу понять.

В то время Ильдоа в основном находилась вне зоны боевых действий. Поэтому там всё ещё царил мир.

Солнце, весёлые люди, яркие краски городов.

Если и существовал мир, полный света, то это была эта страна к югу от Империи.

Дороги не были перекрыты, не было даже контрольно-пропускных пунктов, и, более того, свободно разъезжали частные автомобили. Мир, в котором даже не было понятия светомаскировки.

Однако этот свет был обусловлен «нейтралитетом».

Для меня, тогдашнего, похожего на призрака, выбравшегося из серого мира Империи, слово «нейтралитет» было невыносимо.

Сейчас я могу честно признаться, что это была зависть.

Для человека из Империи, загнанного в угол, ступить в мир весны было естественно. Ильдоа, надо сказать, очень умело этим пользовалась.

Даже если я и хвалю их, ильдоанцы не обрадуются.

Но, на самом деле, они действовали очень умело.

Нравится мне это или нет, но усилия и преданность ильдоанского правительства жизни и имуществу своих граждан должны быть оценены по достоинству.

Сегодня, к несчастью, многие, не понимая, ругают ильдоанское правительство и армию. Какое же это недоразумение. Обвинения в «оперативных провалах», «неудачах», «некомпетентности» — это в основном односторонние домыслы потомков. Я хотел бы защитить честь тогдашних властей.

Даже если они и не обрадуются, что я это делаю… правда должна быть записана.

Да, ильдоанцы на поле боя, возможно, и не были непобедимыми воинами, но они были гениями профилактики. Имперцы же были лишь гениями симптоматического лечения.

Профилактика лучше лечения.

Благодаря этому Империя продолжала войну, а Ильдоа наслаждалась миром.

Эпизод, наглядно демонстрирующий разницу между двумя странами, — это, хоть и мелочь, но я признаюсь, что мучился с выбором «сувенира».

Хоть это и была служебная поездка, но в дипломатии часто приходится притворяться частным лицом. В этом отношении ильдоанцы были очень богаты.

Каждый раз, когда я приезжал, они щедро угощали меня деликатесами. Всегда демонстрировали своё богатство. Разумеется, была и личная доброжелательность, но… в дипломатии даже одна вещь может многое сказать о богатстве и силе страны, о её отношении к собеседнику.

Даже если это была показуха, если имперская сторона сильно уступала, это сильно било по престижу страны.

Показуха.

Лицо.

То есть, внешний вид.

Как бы это ни было глупо, но государство — это хронический любитель хорохориться. В результате от меня ожидали, что я буду из кожи вон лезть, чтобы соответствовать.

Поскольку это была совершенно другая область, я был в большом затруднении.

Ведь мой контрагент, полковник Каландро, был связан с центральными кругами Ильдоа и был очень богат. Чтобы «подарок» не выглядел жалко, приходилось ломать голову.

Посланник с важным предложением, которому не хватает даже на сувенир.

Это может показаться смешным, но это была реальность. Дело было не в бюджете. На переговоры о мире из секретных фондов Генерального штаба можно было тратить неограниченные средства. Но проблема была в том, что нужные вещи уже нельзя было купить за деньги.

Использовать чёрный рынок для штабного офицера на секретные средства — это, само собой, было недопустимо. Если действовать по официальным каналам… то требовалась немалая смекалка.

С чувством стыда я признаюсь, что мне пришлось прибегнуть к чему-то вроде грабежа.

Знаете ли вы, что в былой Империи существовало придворное общество? Довоенное светское общество было поистине блестящим.

И при дворе, и в Министерстве иностранных дел особенно тщательно устраивали приёмы. Люди — это всё, и это было для создания доверия. Я верю, что и сегодня в корне ничего не изменилось. Когда дипломат усердствует в общении ради своей страны, это следует всячески поощрять.

Ведь заставить дипломата пить вино гораздо дешевле, чем вести войну.

Я, как военный, заявляю, что дипломатическое наступление гораздо эффективнее по затратам, чем тотальная война.

Вернёмся к тому времени.

Для блестящего светского общения необходимо вино. При дворе и в Министерстве иностранных дел для этого были специальные винные погреба. Я тайно навёл справки и выяснил, что в придворных погребах хранились довоенные запасы для светских приёмов.

Что бы сделал штабной офицер?

Спору нет. Я признаюсь, что почти силой реквизировал их, пользуясь властью Генерального штаба.

Я произвёл большое впечатление. Впрочем, дело было не в том, что сувенир гарантировал радушный приём.

Ведь Ильдоа была нейтральной.

То, что имперский военный средь бела дня разгуливал по их территории, ставило их в крайне затруднительное положение перед другими странами.

Поэтому, как только поезд прибывал на столичный вокзал, они действовали быстро.

В качестве провожатых и надзирателей их ждали ильдоанские чиновники. Эти крепкие мужчины в форме провожали их с вокзала в отель, где фактически держали под домашним арестом.

Разумеется, всё было предельно вежливо, но решительно.

Они делали всё, чтобы свести к минимуму контакты с внешним миром. Даже портье в отеле был мне знаком. Вероятно, он был из разведывательного отдела Королевской армии Ильдоа или чего-то в этом роде.

Более того, мне часто предлагали воспользоваться обслуживанием в номерах.

Я, конечно, не стремился к общению в столовой, но… было очевидно, что они очень не хотели, чтобы я выходил наружу.

Конечно, я мог бы проигнорировать их просьбы.

Я был имперским военным и, формально, военным союзной страны. Не было закона, запрещающего военному союзной страны гулять по её территории, даже если она была нейтральной.

Однако, находясь в положении просителя, я не мог позволить себе вызывать их недовольство.

К тому же, чтобы я не скучал в ожидании, полковник Каландро всегда тут же приезжал ко мне в отель.

Я думаю, и в тот день было так же.

Меня заселили в отель после обеда, и не успел я положить портфель на стол, как ильдоанские чиновники, изображавшие охрану, сообщили о визите полковника Каландро.

Вежливо постучав, в дверях показался знакомый ильдоанский военный с мрачным выражением лица. Первые же его слова были весьма резки.

— Его превосходительство Игорь Гассман был в ужасе. Говорит, опять пришёл этот назойливый тип.

Это была откровенная попытка сбить меня с толку, замаскированная под дружелюбие. К сожалению, мне оставалось лишь притвориться бесчувственным и подойти к нему.

Я с улыбкой пожал ему руку.

— Мне очень жаль его превосходительство Гассмана, но, боюсь, в ближайшее время… нам придётся тесно общаться.

Откровенно говоря, я и сам был несколько удивлён, но, похоже, у меня был талант к такого рода переговорам. По крайней мере, я действовал спокойно и не обострял ситуацию. Вероятно, моя черта, которую бывший преподаватель назвал «заурядной личностью», как ни странно, пригодилась.

По крайней мере, я смог удивить ильдоанского военного.

— Удивительно. Словно я говорю с дипломатом.

Это были слова похвалы.

Впрочем, в дипломатии всё было полно уловок. Хвалить и одновременно испытывать — это было в порядке вещей.

— Но… вы же военный. И, более того, штабной офицер. Разве вы не питали отвращения к дипломатии?

Вспоминая прошлое, я кивнул. Я, как военный, презирал дипломатов, и мои громкие заявления об этом были постыдны.

— Полковник Каландро, я — военный.

— Да, вы правы.

— А значит, необходимость отечества так приказывает.

Такой разговор был чем-то вроде приветствия для разогрева.

Попытки сбить с толку и уколы.

Мне это казалось слишком окольным. Похоже, я был не один такой. Полковник Каландро тоже был военным и предпочитал прямые разговоры.

Поэтому он быстро перешёл к теме сегодняшней встречи.

— …Вы привезли важное условие.

О том, что я привезу важное предложение, было сообщено через военного атташе Ильдоа в столице. К добру или к худу, Генеральный штаб Имперской армии любил всё планировать.

Идеалом было движение по рельсам.

Впрочем, большой вопрос был в том, пойдут ли рельсы по плану.

— Я хотел бы спросить прямо, какие условия вы можете предложить?

Полковник Каландро спрашивал с предельной серьёзностью, и именно поэтому я был уверен в успехе.

С полной уверенностью… я, тогдашний, с чувством, будто выкладываю на стол решающую карту, представил полковнику Каландро условия, выработанные в недрах Генерального штаба Имперской армии.

— Три основных принципа: никаких контрибуций, никаких аннексий, самоопределение народов.

Это был предел уступок, на которые могла пойти Империя.

Нет, даже больше.

Это была уступка, сделанная с твёрдой решимостью, выходящая за пределы возможного.

Это было предложение, которое, если бы его проект просочился до заключения соглашения, могло бы вызвать бурю в самой Империи, — опасная ходьба по канату.

Мне стоило немалых усилий, чтобы мой голос не дрожал.

Когда я закончил, я даже почувствовал облегчение, словно моя великая миссия на этом была завершена.

И реакция ильдоанской стороны… казалась неплохой.

В тот момент я обрёл надежду.

— Для вашей страны в её нынешнем положении это весьма… смелое предложение. Но… простите, это и есть основа для переговоров?

Лицо полковника Каландро было полно удивления.

Это был хороший знак, — так я это воспринял. Я предельно откровенно изложил уступки и искренность Империи, и он, похоже, это понял.

— …Разве этих условий не более чем достаточно, чтобы ваша страна, как посредник, восстановила мир на континенте?

Предложение закончить войну.

Я мечтал об этом, и казалось, что это может сбыться.

На этот раз, на этот раз, я смогу дотянуться до того, чего так жаждала Империя, — до окончания войны… — такова была моя надежда.

Но, к моему удивлению.

В глазах собеседника, который смотрел на меня с недоумением, читался вопрос.

— Только это? Это… как-то… Вообще, вы действительно думаете, что можно договориться без контрибуций?

— Мы, Империя, смиренно примем это. Мы не будем потом требовать никаких репараций.

— Простите, я, должно быть, ослышался. Я не хочу думать, что мой имперский язык настолько плох… Вы сказали «примем»?

Полковник Каландро, выглядевший взволнованным, переспросил меня на беглом официальном имперском языке.

В тот момент я был уверен. «Моё предложение было для него настолько шокирующим».

Ведь… в его глазах было неподдельное чувство.

Выражение лица полковника Каландро, в котором промелькнуло лёгкое, но явное волнение. Этого было достаточно, чтобы я уверился, что он не ожидал такого предложения.

Вот оно, — решил я и твёрдо кивнул.

Разве нельзя было наладить переговоры о мире? Такая слабая надежда была у меня.

— Вы не ослышались. Мы готовы принять. Мы хотим предложить мир на условиях отсутствия контрибуций, аннексий и самоопределения народов.

Это был важный момент.

Провал Империи был очевиден.

Прежняя дипломатия, основанная на стремлении к «максимальной выгоде» даже ценой времени, была невозможна. В тот момент, когда песок в песочных часах уже почти иссяк, единственным выбором, который мог сделать Генеральный штаб, было обеспечить «минимальную выгоду».

Именно поэтому я верил, что эти переговоры увенчаются успехом.

— П-простите, полковник Лерген. Позвольте мне на всякий случай уточнить. Чтобы избежать недоразумений, я выражусь несколько окололично.

— Разумеется.

Сказав «прошу вас», полковник Каландро открыл рот.

— Под «отсутствием контрибуций» вы подразумеваете не «отказ от требований к Империи», а «отказ Империи от требований», я правильно понимаю?

Хоть это и было неофициально… но штабной офицер, выражающий волю верхушки Имперской армии, произнёс слова, полные отчаянного желания мира. И несмотря на это, полковник Каландро, похоже, всё ещё не мог этого понять.

Почему?

— Именно так. …Постойте, почему вы об этом спрашиваете?

— У вашей страны нет намерения платить контрибуции?

На этот вопрос, заданный с недоуменным лицом, я с трудом смог ответить.

Я, кажется, тупо уставился на него.

Смысл слов полковника Каландро был за пределами моего понимания. В тот момент, когда смысл дошёл до моего мозга, я, изумлённо глядя на собеседника, пробормотал:

— Контрибуции? Мы?

— …Полковник Лерген. Я хочу вам сказать, вы это серьёзно?

— Такие вещи не говорятся несерьёзно. Я считал, что сделал максимально возможное предложение как сторона, просящая о мире.

Мы смотрели друг на друга, и в глазах каждого из нас читался вопрос.

Что-то было не так.

Это было невозможно, — хотелось мне закричать.

Империя должна была быть истцом. Войну начали Антанта и Республика. Империя, со своей стороны, лишь вела оборонительную войну во имя победы.

Таков был взгляд Империи, но ильдоанцы его не понимали.

— Вы это серьёзно? Вы предложили «отсутствие контрибуций» как условие переговоров, чтобы избежать их выплаты?

«Бред», — вырвалось у меня тогда.

— Мы отказываемся от требований! Разве такой компромисс, такая уступка недостаточна?

— …Простите, а что насчёт отсутствия аннексий?

— Разумеется, освобождение оккупированных Империей территорий. Мы готовы доказать, что у Рейха нет территориальных амбиций!

Всё было предельно ясно.

Не было места для недоразумений.

Так должно было быть.

Именно поэтому я тогда был так раздражён тем, что разговор не клеился.

— То есть… отказ от спорных территорий? Вы в принципе не рассматриваете передачу территорий?

— Если потребуется, можно провести и референдум о самоопределении! Но это касается только оккупированных территорий!


Нет, следует признать, что я был в смятении и страхе.

Я кричал, но ответа не было. Всё было впустую. Причём, в каком-то фундаментальном, корневом смысле.

— …Простите, но вы это говорите после Арен? Сколько сторонников отделения от Империи осталось в спорных регионах?

— Юридически никаких проблем не будет.

— То есть, под самоопределением народов вы понимаете, что судьбу оккупированных Империей территорий будут решать местные жители, я правильно понимаю?

— Именно так, а что?

Во время этого разговора я думал. Столица, вероятно, и не предполагала такого развития событий.

Действительно, мне никто и не намекал, что возможна такая реакция.

Ильдоанцы либо с радостью начнут посреднические процедуры, либо со злым умыслом нас предадут. Возможен был один из этих двух вариантов.

Так думали в Империи.

Вопреки ожиданиям, ильдоанцы были в замешательстве.

Со вздохом полковник Каландро небрежно потянулся к графину с водой на столе, налил себе в стакан и, что-то бормоча, выпил. Утолив жажду, он потянулся было к сигаре, но тут же отдёрнул руку.

— Полковник Лерген, давайте немного отвлечёмся. Как военные, давайте поговорим начистоту и попытаемся прояснить наши позиции.

Он предложил мне солдатскую сигарету, одновременно переходя на прямой и откровенный тон. Я помню, что это была стандартная сигарета ильдоанской армии.

Я взял её, как он и предложил. И мы, два уставших мужчины, закурили, держа в руках зажигалки.

Запах был не такой, как у дорогих сигар, используемых в дипломатии. Этот до боли знакомый запах наполнил мои лёгкие, и полковник Каландро, с более серьёзным взглядом, заговорил.

— Я хочу ещё раз спросить вас, не как дипломат, а как военный.

— Разумеется. Говорите без обиняков.

Именно так, — полковник Каландро кивнул и затянулся сигаретой.

— У меня такое впечатление, что в нашем разговоре есть какое-то недопонимание. Простите, но если это какая-то ирония или метафора, то прошу вас выразиться прямо.

Его взгляд был полон испытующего любопытства. Однако я, как штабной офицер, мог лишь недоумевать.

— Лично я, как военный, старался выражаться как можно более кратко.

Всё, что я говорил, было от чистого сердца.

В моих словах не было никакого скрытого смысла. Всё было просто и ясно. Это было предложение, не допускающее недоразумений. В преддверии переговоров о мире, Генеральный штаб Имперской армии до предела отточил формулировки, чтобы исключить любую двусмысленность.

— Я искренне предлагаю три основных принципа: никаких контрибуций, никаких аннексий, самоопределение народов. Я был бы счастлив, если бы вы почувствовали в этом искренность Империи.

— Я правильно понимаю, что это предложение, сделанное Империей после долгих уступок?

«Разумеется», — кивнул я. Даже внутри ведомства были большие споры.

— Отказ от требований контрибуций. Никаких новых территориальных приобретений. И вдобавок, не создавать марионеточное правительство, а доверить судьбу захваченных территорий местным жителям. Это наша решимость.

Никаких шуток, никакого торга.

Учитывая нынешнее патовое положение, это было предложение, полное уступок, на большее и надеяться было нельзя… так мы верили в то время.

— Вы так считаете.

Лицо полковника Каландро, искажённое ещё больше, выражало лишь бормотание. Затем он посмотрел в потолок, словно ища слова.

Обычно полковник Каландро был человеком с мягкими манерами, но его движения были какими-то грубыми. Однако слова, которые он с трудом выдавил из себя, были самыми шокирующими в моей жизни.

— Ваше предложение будет воспринято другой стороной как провокация.

Я тут же переспросил.

Где именно, — спросил я.

— Отказ от контрибуций, отказ от передачи территорий, и вдобавок, разжигание национального вопроса. Для «воюющих стран» предложение Империи — это откровенная провокация. Простите, полковник Лерген. Вы действительно не ожидали этого?..

Слова полковника Каландро были мне непонятны.

Нет, даже больше.

Мой мозг отказывался обрабатывать их смысл.

— Простите, полковник Лерген. Судя по вашему выражению лица, вы, похоже, этого не предполагали.

Это так, — я задыхался, ожидая жестокого приговора.

— Для Империи это предложение, полное унизительных уступок… но для третьей стороны оно выглядит как верх высокомерия. Я чувствую пропасть между нами.

Выражение моего лица, вероятно, застыло, и я, придерживая очки пальцем, выдвинул одну гипотезу. Неужели мы смотрим на разные миры?

— …Это не наши принципы?

Именно на этом недоразумении мы, имперцы, и споткнулись.

Это был конфликт разных логик, трение.

Разные линзы, и парадигмы из другого измерения.

Империя считала себя жертвой. Однако и другие страны хотели быть «жертвами».

С точки зрения Империи, это было противоречием. Войну начали они. Антанта, Республика, Соединённое Королевство и Федерация — таков был гнев.

Поэтому я тогда кричал в ответ:

— Но, полковник Каландро, вы ведь знаете. Империя лишь защищалась в навязанной ей войне.

Таков был взгляд Империи на эту великую войну.

На эти гневные слова не последовало согласия.

Ильдоанец глубоко кивнул, но с усталым лицом и сигарой в руке криво усмехнулся. В дипломатии это был вежливый отказ, означающий: «Я понял, что вы говорите, но не согласен».

— Если это вопрос справедливости, то не лучше ли вам пожаловаться учителю в школьном дворе?

— …Понятно.

Это была до боли понятная метафора.

Споры о справедливости и честности в переговорах бесполезны, — это я понял сразу.

Тогда я, терзаемый чувством тщетности, спросил:

— Как же тогда следует улаживать детские ссоры?

Какую цену должна заплатить Империя за мир?

На мой вопрос о рыночной цене, полковник Каландро, с трудом, взял на себя роль вежливого лектора.

Я сейчас думаю, что и полковнику было не по себе… но в то время у меня не было душевных сил на такую заботу.

Ведь… я был в отчаянии. Я хотел открыть для Империи путь к спасению. Я не хотел упускать ни малейшей возможности для мира. С этой единственной мыслью я, словно цепляясь за соломинку, ждал ответа полковника Каландро.

К несчастью, мой контрагент был предельно честен.

Слова, которые он произнёс, я помню до сих пор.

— Проще говоря, Империя должна будет обменять «победу на поле боя» на «дипломатическую победу». Ваши враги потребуют цену, достаточную для того, чтобы оправдать прекращение боевых действий.

Равноценный обмен и легитимность.

Это были ключевые слова дипломатии, которые произнёс советник Конрад, но это была такая отвратительная логика. С трудом сдерживая головокружение и прижимая пальцы к переносице, я тогда продолжал сосредоточенно слушать это бредовое объяснение.

— Вам следует ожидать требований о репарациях… С сожалением должен заметить, что возможны и требования о передаче территорий и ограничении вооружений.

— Это обмен территориями и взаимное ограничение вооружений?

— …Вероятно, одностороннее. Будет наложено только на Империю.

Я спросил это в качестве пробного шара, но выловил грозного противника. Не то что искать компромисс, было сомнительно, сможем ли мы вообще достичь его.

— Мы не проиграли, а нам придётся платить контрибуции и в одностороннем порядке уступать территории? Разве это не противоречит принципу равноценного обмена? В Королевстве Ильдоа это называют справедливостью?

— Разумеется, как союзник Империи, мы приложим все усилия, чтобы добиться лучших условий.

Добрая улыбка полковника Каландро.

Ах, — в тот момент я почти сдался.

В конце концов, это был пустой чек. Нет, скорее, чек Империи был уже недействителен. Ключ к окончанию войны был уже не в казне Империи.

Какое же это было отвратительное чувство, от которого хотелось дрожать.

— …Простите, можно мне немного подумать?

Прервав разговор, я налил себе воды из графина и выпил. Вероятно, мои нервы были на пределе. Мне почему-то ужасно хотелось пить.

Я, как военный, всегда ненавидел дипломатов за то, что они ничего не делают. Я должен признать, что сильно ошибался. Большинство из них тоже были патриотами, которые выполняли свой долг, зная, что их усилия не будут вознаграждены.

Мы были такими же.

Даже если ты прилагаешь все усилия, нет гарантии, что ты получишь соразмерный результат. Ты отчаянно борешься, чтобы избежать краха, откладывая стратегическое поражение тактическими победами.

Тем временем на поле боя продолжают гибнуть люди. Молодые люди, которые должны были нести будущее отечества. Блестящее будущее и надежды. Потери были огромны, а смысл сохранения статус-кво был туманен.

Тогда я решил поставить на одну возможность. «Как военный, я, возможно, смогу понять и других военных, даже если они враги».

— …Неужели совершенно невозможно, чтобы воюющие стороны пошли на сближение во имя великого дела восстановления мира?

Это были слова, сказанные в попытке найти путь к сближению, как дилетант-дипломат.

Сейчас я бы не смог такого сказать. К сожалению, жестокая реальность международной политики совершенно бессмысленна. Это было предложение, не сильно отличающееся от мечтаний дилетанта.

…И ильдоанец, который знал дипломатию и политику гораздо лучше меня, смотрел на меня с жалостью.

— Полковник Лерген, вы — честный военный. Исходя из этого, позвольте мне высказать своё личное мнение.

— Если это ваше мнение, то я готов выслушать всё.

Его голос, его глаза, и, главное, его искренность. Это были слова, сказанные из человеческого сочувствия, выходящего за рамки его служебных обязанностей.

Именно поэтому.

Честные и добрые слова полковника Каландро окончательно втоптали в грязь мои надежды на мирные переговоры.

— Если Империя пойдёт на значительные уступки… только тогда, я думаю, будет заложена основа для переговоров. Противник настроен очень жёстко.

— Но ведь Империя идёт на односторонние уступки.

«Вы не понимаете», — с улыбкой сказал он, и это, вероятно, была его доброта.

Он слегка запнулся, подбирая слова, и его собеседник, который, похоже, потерпел неудачу, честно изложил всё как есть.

— Проще говоря, они хотят, чтобы Империя исчезла. Это их искреннее желание, без всякой лжи.

Я в ярости ответил:

— …Наши огромные уступки для них — провокация. А то, чего они от нас хотят, — это роль приговорённого к смерти, молящего о пощаде.

В тот момент полковник Каландро, словно отрицая недоразумение, покачал головой.

— До этого не дойдёт.

«Не торопитесь», — сказал он, пытаясь успокоить меня, разгорячённого.

Но как я мог оставаться спокойным?

Как я мог спокойно принять этот удар!

— Но, по сути, они собираются обращаться с Империей как с проигравшей страной?

На этот вопрос был только один ответ.

Хоть и с неохотой, но полковник Каландро не мог прямо это отрицать. Факт был слишком очевиден.

— Ильдоа — всего лишь посредник… Но я должен сказать, что при таких условиях у меня мало уверенности в том, что мы сможем выступить посредниками.

Словно кусочки пазла, я всё понял. Один за другим, мелкие детали складывались в одну ужасающую картину.

Я понял. Это была война, которую нельзя было выиграть.

Нет, мы с самого начала ошибались в том, как её вести.

Военный, ведущий дипломатические переговоры и получающий уроки «искусства поражения» от посредника, — в этот момент всё было кончено. Ведь Империя, хоть и не могла считать себя победителем, всё же считала себя почётным воином.

Слово «поражение» было для неё непонятным.

Нет, возможно, она даже не осознавала, что потерпела поражение.

И наши уважаемые враги не собирались даровать Империи такую «славу», как почётное поражение.

Они уже были на том уровне, когда такое было недопустимо.

А мы всё ещё мечтали, что сможем решить всё на таком уровне.

Разве это не смешно?

Я, не гнушаясь позора, под давлением долга… я тоже был высокомерным и самоуверенным имперцем, совершенно не знающим реальности.

Столкновение с реальностью часто сопровождается крайне неприятными переживаниями. Встреча с трагической судьбой отечества — это нечто такое, от чего даже помутнение рассудка покажется милым.

На обратном пути я заметил, что мой международный поезд пересёк границу. Я был настолько в прострации, что понял это только по тому, что вагон начало трясти.

Тряска вагона казалась мне скрипом государства.

К сожалению, я не мог это отрицать.

Учитывая тогдашнюю обстановку, возможность пользоваться вагоном-рестораном международного поезда с хорошим продовольственным обеспечением была своего рода привилегией… но мне кусок в горло не лез.

Вид отечества из окна поезда лишь усугублял моё и без того подавленное настроение. Когда я вернулся в столицу, общая мрачность города невыносимо давила на сердце.

Город, где строго соблюдалась светомаскировка.

А ведь когда-то столица была сияющей крепостью света. К тому времени, как я сошёл на платформу вокзала, я уже принял тот факт, что потерпел неудачу.

Если бы не долг, что бы я тогда сделал? Возможно, я бы инстинктивно сунул себе в рот пистолет.

К счастью или к несчастью, я был обработан как штабной офицер. Внутренняя дисциплина и остатки интенсивного обучения в последнюю минуту затащили меня, находящегося в прострации, в Генеральный штаб.

Если это звучит так, будто я говорю о ком-то другом, то это именно так.

Да, по документам, это я доложил.

По словам знакомого офицера, я, как сломанная заводная кукла, с пустым взглядом бродил по Генеральному штабу, так что, должно быть, я действительно принёс доклад.

Просто я не помню.

Доклад о том, что «в дипломатии нет выхода».

Когда я произносил эти слова, ключевые моменты до сих пор не всплывают в моей памяти.

Знакомый говорит, что человеческий мозг иногда пытается забыть тяжёлые воспоминания. Возможно, и я просто запер эти воспоминания на замок.

Сейчас я думаю, что тот день был «поворотным пунктом». В тот день Империя практически потеряла надежду на переговоры через Ильдоа.

Империя мечтала о мире как «победитель».

Сегодняшнему читателю, вероятно, трудно понять и сопереживать такой точке зрения. Я и сам, перечитывая написанное после войны, в спокойной обстановке, согласен с этим.

Слишком жадно.

Слишком невежественно.

Но именно поэтому в то время у нас не было другого выбора.

Неприемлемая реальность, и в результате… были посеяны семена того, что я прославился в Ильдоа дурной славой.

Позже я, по приказу, приму участие в неприятной военной кампании.

Авангард в войне против Ильдоа.

Из переговорщика я превратился в захватчика.

Впрочем, я хотел бы исправить одно недоразумение.

То, что я с самого начала был шпионом, маскирующимся под дипломата, — это неправда. Я ни разу не вёл дипломатические переговоры с целью войны против Ильдоа.

Я клянусь своей честью и долгом.

Я приложил все усилия, чтобы найти выход для Империи.

Хотя и предполагалось, что война с Ильдоа «возможна», до самого последнего момента прилагались усилия, чтобы избежать краха. Я посвятил этому всего себя.

К несчастью, мои усилия не увенчались успехом.

И после этого… я должен признать свою ответственность.

Я должен признать. Если быть честным, то так и должно быть.

Я был уверен, что существует и другой план, помимо «дипломатических переговоров». Я даже имел веские основания сомневаться в существовании «плана нападения».

Впрочем, если быть точным, возможно, следует выразиться иначе. Правильнее было бы сказать, что я был уверен в существовании «плана нападения». Если прекратить странные иносказания, то, по сути, я чувствовал, что если я потерплю неудачу, то в ход пойдёт что-то другое.

Мне никто не сообщал… но я уловил это по атмосфере. По сути, я смог увидеть общую картину, сложив разрозненные части.

Это звучит как хвастовство?

Я просто подсмотрел документы. В то время я был в таком положении и имел такие связи, что это было возможно.

Любой на моём месте в то время мог бы это узнать.

Разумеется, в тогдашнем Генеральном штабе не было недостатка в мерах по сохранению информации.

Большинство моих коллег и не мечтали о нападении на Ильдоа. Более того, даже переговоры о мире через Ильдоа были секретом. Поэтому эти шаги были не столько организованными усилиями Генерального штаба… сколько серией индивидуальных действий его превосходительства Рудерсдорфа, его превосходительства Зеттюра и меня самого, которые в итоге сложились в единую картину.

Чтобы прояснить этот момент, было бы полезно для потомков взглянуть на тогдашние отношения. Позвольте мне немного отклониться от темы.

Во-первых, моё положение.

Как уже упоминалось, я занимался переговорами о мире в ильдоанском направлении… по сути, я был в Генеральном штабе на несколько двусмысленной позиции.

Моя официальная должность — старший штабной офицер оперативного отдела Генерального штаба.

Но, как я уже говорил, я занимался и дипломатическими переговорами. Проще говоря, я был в Генеральном штабе на все руки мастером.

Я имел доступ не только к секретам оперативного отдела, но и к секретным документам тылового обеспечения. Более того, у меня были даже ограниченные полномочия отдавать приказы тогдашнему подполковнику Угеру, отвечавшему за железнодорожное расписание и мобилизацию в тылу. Хоть и номинально, но я вмешивался в полномочия, которые даже сам начальник Генерального штаба должен был бы делегировать своим подчинённым. Если подумать, то уже тогда Генеральный штаб Имперской армии сильно отклонился от своих первоначальных установок.

Но тогдашняя обстановка требовала этого.

Причём, настоятельно.

Я был настолько завален работой, что даже не успевал осознать это.

…Хотя, не буду отрицать, что отчасти это было и бегством от реальности.

Радоваться большим полномочиям было некогда, я был настолько измотан постоянным переутомлением и душевными терзаниями, что мой желудок был в ужасном состоянии. Я до сих пор помню муки гастрита вместе с горечью К-брота. Независимо от того, было ли это отклонение от нормы оправданным, как участник тех событий, я могу с уверенностью заявить, что это было невозможно делать постоянно.

Можно было умереть от переутомления.

Даже такой выносливый штабной офицер, как я, мог бы умереть от переутомления и стресса на тыловой службе.

Начало этого безумия было положено тем, что его превосходительство Зеттюр, начальник тылового отдела, отвечавший за тыл (логистику, снабжение, железные дороги и т.д.), навлёк на себя откровенное неудовольствие Верховного главнокомандования. (В тогдашнем Рейхе заместитель начальника штаба по тыловому обеспечению был главой «тыла»).

Возможно, это было связано с его положением, но он мог сравнивать положение дел в тылу и на фронте. Даже с учётом этого, его превосходительство Зеттюр, указавший на трудности победы, был поистине прозорлив.

Как и доказывает история, интеллект, называемый «ужасающим», сам по себе проявил свой блеск.

Однако, как показывает история Кассандры, которую все знают.

Пророков, предсказывающих беду, не хвалят за их правоту. К сожалению, дурная привычка убивать гонцов с плохими вестями универсальна. Желание заткнуть уши на плохие новости часто сопровождается отрицанием реальности.

Разумеется, положение его превосходительства Зеттюра, который говорил неприятную правду, резко ухудшилось.

В результате его превосходительство Зеттюр был фактически сослан на Восток в качестве инспектора под предлогом «командировки».

Как многие из читателей знают, как «оперативник» его превосходительство появится позже.

Но тогдашний генерал-лейтенант Зеттюр был заместителем начальника штаба по тыловому обеспечению.

То есть, он был всего лишь важной шестерёнкой в Генеральном штабе, но именно потому, что он был важен, нам, нижестоящим, пришлось работать на износ, чтобы восполнить его отсутствие.

Простите за отступление, но именно так я и подполковник Угер, мой коллега, обнаружили существование «плана наступления» на Ильдоа.

«Неужели нельзя было это остановить?» — спросят меня.

К сожалению, это было невозможно.

Подполковник Угер, с которым я тайно обменивался информацией, неоднократно предупреждал меня о том, что подготовка к операции идёт полным ходом. Когда мы срочно встретились под предлогом другого дела, он с трагическим лицом сообщил мне о безвыходности положения.

— Полковник, я до предела сократил сроки, но времени всё равно почти не осталось. Нет, его уже нет, мы на финишной прямой.

Операция против Ильдоа? В ситуации, когда мы окружены врагами со всех сторон, открывать ещё один фронт? Любой здравомыслящий военный бросил бы это дело.

Несмотря на это, Генеральный штаб Имперской армии, этот храм военной рациональности, собирался пойти наперекор принципам войны, которые сам же и исповедовал, по своей собственной воле. Каким же посмешищем мы предстали бы перед нашими великими предками.

Мы с подполковником Угером переглянулись и, молча закурив, посмотрели на календарь. Дорожные условия, погода и климатические условия не оставляли нам много времени.

— …А мирные переговоры?

— Согласование ценностей не удаётся.

— Согласование?

На недоумённый вопрос подполковника Угера я кратко изложил ему факты, которые узнал.

— Они молятся о гибели Империи.

— Простите… но разве это не было ожидаемо?

Логика, это всего лишь логика.

К моему удивлению, вопрос подполковника Угера был точно таким же, как и тот, что я задал полковнику Каландро.

— Именно поэтому я и подготовил предложение, полное уступок.

Когда я услышал слова подполковника Угера, я подумал: «Именно так», — и не знал, смеяться мне или плакать, или качать головой.

В конце концов, я смог лишь криво усмехнуться. Я извинялся перед смущённым подполковником Угером за своё неоднозначное поведение.

Но во мне ещё оставались остатки совести, которые не позволяли мне сообщить ему эту ужасную новость. Почему? Да потому что подполковник Угер был человеком.

Я чувствовал, что мы принадлежим к разным видам.

Особенно я, превратившийся в шестерёнку военной машины под названием штабной офицер, и порядочный офицер, сохранивший человечность, — наши чувства были слишком разными.

Тем не менее, я был обязан ему всё рассказать.

— Подполковник, простите, но прежде чем я начну говорить… сядьте поглубже в кресло. И убедитесь, что у него есть спинка.

Это была небольшая прелюдия перед тем, как сообщить худшие новости.

Подполковник Угер, уловив мой намёк, глубоко сел в кресло и сделал глубокий вдох.

Затем мы оба закурили по драгоценной сигарете и, окутавшись дымом, я предельно кратко изложил ему вывод, полученный на встрече с его превосходительством полковником Каландро.

Если быть точным, я постарался изложить всё максимально безэмоционально.

— Подполковник Угер, то, что мы считаем уступками… наши враги считают провокационными и совершенно неприемлемыми требованиями.

— …Что?

— Империя, наш Рейх, по их словам, «должна исчезнуть». Переговоры исключены. Они требуют, чтобы мы пали ниц и молили о пощаде.

В тот момент.

Выражение изумления на лице подполковника Угера я до сих пор помню так же ясно, как и много лет спустя. Как я мог это забыть?

Отчаяние, смирение, гнев — три цвета, смешавшиеся в прекрасном мучительном выражении.

Ведь это было то же самое выражение, что было у меня перед полковником Каландро, когда я осознал судьбу Рейха.

В тот момент я, мы, были на грани отчаяния.

…В тот момент мы действительно почти сдались.

Как мне рассказать о том, что было дальше? Слов много, и их трудно упорядочить. И слишком много того, о чём нельзя говорить.

Как оценят нас историки? Этого я, уже старик, совершенно не знаю.

Меня опередили многие выдающиеся предшественники, коллеги и боевые товарищи, и я остался одним из немногих выживших.

Когда-нибудь настанет час суда.

Из «Мемуаров» Лергена / неопубликованная рукопись