Онлайн чтение книги Военная хроника маленькой девочки The Saga of Tanya the Evil
Глава 1. Враг мира

Глава I. Враг мира

21 НОЯБРЯ 1927 ГОДА ПО ЕДИНОМУ КАЛЕНДАРЮ. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ В ИМПЕРСКОЙ СТОЛИЦЕ.

В самой дальней комнате Генерального штаба тихо сидел генерал Зеттюр. Он использовал этот оплот спокойствия и интеллекта армии для короткой передышки.

Хотя и не сравнимо с Восточным фронтом, в столице становилось всё холоднее. В Империю пришла зима. До войны те, у кого были богатство и положение, часто уезжали за границу в поисках более тёплых краёв.

К сожалению, война продолжалась. В нынешних условиях даже знать не могла надеяться на свою ежегодную поездку на юг на зиму.

Дела были настолько плохи, что даже возникли опасения, хватит ли в этом году топлива для гражданского населения.

Генеральный штаб уже ощущал холод.

— Полагаю, мне повезло.

Генерал Зеттюр пробормотал это себе под нос с кривой усмешкой.

Удача тут была ни при чём. Благодаря войне он станет одним из немногих, кто в этом году отправится на юг, в ильдоанскую кампанию.

При других обстоятельствах это, вероятно, была бы приятная поездка.

— С бумажной работой покончено. Остался только мой багаж.

Он оглядел комнату, пока не заметил плетёный сундук. Один из его ординарцев приготовил его для него.

— Я же сказал ему собрать полегче.

Зеттюр поморщился, глядя на сундук.

Его ординарец, вероятно, думал, что сундук — это предел. На самом деле, до войны было бы неслыханно, чтобы высокопоставленный генерал Империи путешествовал настолько налегке.

Если бы это были те времена, Зеттюр похвалил бы его за то, как он всё упаковал. Увы, места для похвалы не было.

— Ну, это никуда не годится. В истребителе нет места для целого сундука.

Он потёр подбородок и вздохнул, прежде чем взяться за плотно набитый сундук. Он с удовлетворением отметил, что его ординарец, по крайней мере, хорошо всё организовал. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы перепаковать всё необходимое в один рюкзак.

— Вот так-то лучше.

Закончив сборы, у генерала оставалось немного свободного времени до его следующей и последней встречи перед отъездом. Времени было немного, но он мог позволить себе перекур. Это будет его последняя передышка перед тем, как он втиснется в истребитель, направляющийся в Ильдоа. Полёт будет разительно отличаться от роскошной поездки на поезде, которая когда-то соединяла две дружественные нации. Он, несомненно, будет так же плотно упакован в самолёт, как и его вещи в рюкзак. Истребитель, о котором шла речь, был, в конце концов, орудием войны. Их не строили с просторными интерьерами. Это был, пожалуй, самый неудобный вид транспорта, какой только можно было найти. Но… дискомфорт был небольшой ценой, если это означало, что он доберётся до места назначения в целости и сохранности.

Тем не менее, это будет его последняя сигара на некоторое время, так как курение на борту было категорически запрещено.

— Лучше покурю, пока могу.

Он достал из стола хорошо ухоженный сигарный кейс. Внимание к контролю влажности было признаком того, что даже идиот Рудерсдорф был способен обращать внимание на мелкие детали, когда дело касалось того, что ему нравилось. Зеттюр вспомнил лицо своего старого друга, когда с неприятным выражением на лице выпустил первый клуб тёмно-серого дыма. Затем Зеттюр наблюдал, как дым рассеивается, достигая потолка кабинета заместителя директора Генерального штаба.

Учитывая время года, тот факт, что единственные видимые струйки дыма исходили от его собственного холодного, белого дыхания, создавал печальную картину. Зеттюр затосковал по звуку потрескивающего огня в камине. Когда сигарный дым рассеялся, он лишь обнажил всё тот же старый, безжизненный потолок, под которым он сидел.

— Я действительно хотел украсить потолок красивой картиной, но, похоже, у меня не будет такой возможности.

У него не было времени придираться к внешнему виду своего кабинета.

— Скоро всё станет очень напряжённым.

Время, время, время. Время было законом, который правил всем. Зеттюр фактически проводил свои дни, убегая от времени, которое неумолимо его преследовало. Империя была похожа на поезд, готовый отправиться со станции, и его работа заключалась в том, чтобы убедиться, что этот ужасно медлительный поезд, который наконец-то тронулся, шёл по расписанию.

Прибудет ли он вовремя, или будут задержки? Сможет ли он вообще удержать его на рельсах? Пункт отправления был сейчас, а пункт назначения — завтра, но куда он отправится дальше? Ответ на этот вопрос был столь же мучительно ясен, сколь и ужасен, если он потерпит неудачу в своей роли проводника.

Тяжесть его долга заставляла его дрожать, настолько, что он даже начал нервничать во время своего короткого перекура.

Конечным пунктом назначения его поезда было будущее отечества. Сход с рельсов означал конец Рейха.

Это было тяжёлое бремя. Его плечо быстро дёрнулось, что не было связано с холодной температурой в кабинете. Он продолжал наполнять свои лёгкие сигарным дымом.

— Боже мой. Это действительно то, что нужно.

Ещё один вздох сорвался с его губ, когда он взглянул на часы.

Забавно, как время, кажется, движется так медленно только тогда, когда ты нетерпелив.

Оставалось ещё немного времени, прежде чем ему нужно было идти на встречу с советником Конрадом, человеком, который ждал его на следующей встрече.

Он должен был встретиться с ним перед отъездом, но поскольку их встреча была назначена непосредственно перед полётом, этот праздный момент казался раздражающе долгим.

В последнее время всё казалось таким. Генерала охватило непреодолимое беспокойство всякий раз, когда он оказывался в простое.

— Я начинаю понимать, почему этот идиот Рудерсдорф всегда был так нехарактерно тороплив.

Зеттюр будет нести это бремя в одиночку. На его плечи давил вес всей Имперской армии.

— В конце концов, мы совершали ошибки на каждом шагу до этого момента. Мы начали войну, которую не должны были начинать. Затем мы не смогли закончить её, когда это было необходимо. И были ослеплены перспективами победы, только чтобы быть покинутыми Господом.

И всё же война продолжалась. Он не мог даже усмехнуться над высокомерием страны, которая отказывалась закончить войну, которую не могла выиграть, и плакала о том, как несправедлив мир. Он знал, что не может обманывать себя. Империя была одна в этом мире.

Генерал Зеттюр покачал головой и оглядел холодную комнату, прежде чем дерзко улыбнуться. Он был готов взвалить на себя любое бремя. Он получал прямые приказы от необходимости, а приказы для имперского солдата были приказами.

Боже. Улыбка на лице Зеттюра стала шире.

— Это тоже война. Но что такое война?

Зеттюр бессознательно начал теребить подбородок, погружаясь в монолог.

— Война — это применение силы, чтобы подчинить противника своей воле.

Это было хрестоматийное определение, которое учили все офицеры. В былые времена молодой, чистый Зеттюр слепо верил в эти самые слова, когда с искренним стремлением однажды стать хорошим маленьким имперским солдатом изучал их. Теперь, однако, он начинал сомневаться, верит ли он в них вообще. Он признавал, что всегда воспринимал эти слова буквально.

Это было то, о чём он размышлял всякий раз, когда оставался наедине со своими мыслями. Когда в его голове была только победа, он верил, что с помощью силы и победы он сможет добиться желаемых результатов.

— Вот почему я всегда стремился к победе… почему я всегда видел в победе панацею.

Он был неправ. В худшем смысле. И в результате он больше не мог спасти своего пациента, Империю, будь то панацеей или нет.

— Если бы я понял это на несколько лет раньше. В последнее время я часто это говорю…

Как ни странно, у Зеттюра возникли подозрения по поводу этого рецепта после того, как он использовал всю свою волю, свои способности и свой талант на восточном фронте.

Он бросал вызов системе ценностей, в которую изначально так верил. Принятие неприятной реальности мучительно ясно дало понять, что решающая победа больше невозможна.

Зеттюр мог лишь покачать головой.

— Империю больше не спасти. Большинство нашей нации, даже наши военные, всё ещё гонятся за окончательной победой.

Казалось, весы, которые уравновешивали их цели и их возможности, были полностью сломаны. Некоторые могли бы даже утверждать, что имперские граждане тихо позволяли своей способности смотреть в лицо реальности распадаться.

Империя бросала вызов реальности ради одной лишь возможности. Героическая, но печальная борьба, в которой военные не знали, когда нужно сдаться. Из всех, с кем они могли бы сражаться, они выбрали весь мир.

Генерал Зеттюр посмотрел на потолок своего кабинета. Глядя на его блеклые цвета, его почти тошнило. Он ещё раз посетовал про себя.

— Потолок действительно не полон без хорошей картины.

Это могло бы быть изображение их мимолётного, славного прошлого, или что-то, что вселяло бы надежду. Неважно; он хотел чего-то. Чего-то с цветом. Глядя на пятна на однообразном потолке, он начинал чувствовать, будто смотрит на будущее отечества.

Генерал вздохнул, затем снова покачал головой.

Это был час сумерек в отечестве. Он и не подозревал, что сумерки могут быть такими холодными.

Он мог принять свою роль генерала проигрывающей стороны. Однако всё это было бы напрасно, если бы он не смог минимизировать потери. Если он позволит отечеству терять свою молодёжь такими темпами, то его последние дни будут жалкими. Не нужно и говорить, что генерал надеялся на победу так же, как и все остальные.

Это было то, чего он хотел — если бы это было достижимо. Но он знал, что за это придётся заплатить.

— Когда ты покупаешь землю, она идёт с камнями. А мясо — с костями. Итак, какую цену мои соотечественники установят за нашу победу, и какие побочные продукты они готовы принять в обмен?

Продаст ли им богиня судьбы её по доступной цене?

— Даже худшую победу, которую мы готовы продать, мир не согласится купить.

Лобовая атака была исключена. Им нужно было заключить сделку с дьяволом, а затем разорвать бумагу, на которой была написана их сделка, чтобы хотя бы выйти в ноль.

Зеттюр сознательно задал себе несколько детский вопрос.

— Смогу ли я перехитрить дьявола?

Генерал планировал сделать всё, что в его силах. Он был далеко не всемогущ, но он был уверен в своей способности оставаться на шаг или два впереди своих врагов. Не было и недостатка в чистой решимости. Честь для него ничего не значила. Он был готов отдать свою душу, если это было необходимо.

Но он знал правду. Богомол с топором не имел шансов против всего мира.

— Сомневаюсь… У меня недостаточно карт, чтобы обедать с дьяволом, не говоря уже о том, чтобы обмануть мир. Лучше я найду длинную ложку.

Ложку из серебра, если это вообще возможно.

— Хватит этой ерунды. Всё это ничего не значит.

Развлекать себя такими праздными мыслями было не более чем способом успокоить свой разум. Империя была окутана удушающей, жестокой реальностью… и выбраться из этой трясины выпало не кому иному, как Зеттюру.

— Солдат… простой солдат для целой страны.

Когда он подумал о том, насколько он не подходил для этой должности, его охватило невероятное чувство пустоты. Это было всё равно что признать, что он недостаточно умён, чтобы победить. Он думал об этом, сидя с сигарой в своём кабинете.

Тем не менее, он не мог позволить себе проиграть. Чтобы подбодрить себя… он повторил свои слова, сказанные всего мгновение назад.

— Война — это применение силы, чтобы подчинить противника своей воле.

У Империи не было силы, чтобы заставить кого-либо что-либо делать. Основы для силы, необходимой для этого, больше не существовало.

Любой шанс на это давно исчез. Зеттюр скрестил руки и выпустил ещё немного дыма, сидя в раздумьях.

— Полагаю, было время, когда победа была в пределах досягаемости… Но опять же, нет смысла копаться в прошлом.

Пора было покончить с этой жалостью к себе и принять суровую реальность. Зеттюр мог принять своё поражение… свой стратегический провал.

— Это уже не о победе или поражении, а о третьем пути — приемлемом исходе для Империи. Мне нужно максимизировать любые небольшие выгоды, которые Империя может извлечь из этой войны.

Какие уступки могла Империя, в своём ослабленном состоянии, вырвать у сверхдержав, с которыми она сражалась? Эти враждебные сверхдержавы были бы истинными победителями, а отечество —… побеждённым. Этого было не изменить. Молитвы ни к чему бы не привели, потому что даже божественное вмешательство не было бы достаточным, чтобы их спасти.

Тем не менее, тот факт, что отечество было на грани банкротства, ещё не был достоянием общественности. Эта небольшая деталь давала Зеттюру достаточно пространства для одного последнего отчаянного акта сопротивления.

— Это может быть наш последний вздох, но это также и возможность — какой бы маленькой она ни была.

Гордость Империи, её инструмент насилия, всё ещё имела свои клыки. У её солдат всё ещё была воля к борьбе. И Зеттюр был готов принять всё, что должно было произойти. Так почему бы не сражаться до последнего вздоха?

— Если мы не можем победить, то мы навяжем свою волю миру… не побеждая. Пока я понимаю правила, которым я должен следовать, я могу придумать один-два способа это сделать.

Были перспективы на успех. Даже если шансы на успех были невероятно малы, а путь вперёд был бы жестоким.

Генерал Зеттюр знал, что по ту сторону этого, казалось бы, непреодолимого вызова, Империю ждало немного лучшее будущее. Это было далеко не райское будущее, но всё было бы лучше, чем лететь прямо в самые глубокие ямы ада. Это было бы самое незначительное улучшение, но это означало всё, когда речь шла о будущем отечества.

— Вот почему я отвергаю судьбу. Я отказываюсь позволить случиться худшему.

Его собственные слова напомнили ему о чём-то.

— Я действительно верил…

Что я всегда делал лучший выбор.

Зеттюр скучал по старым добрым временам. Теперь они были похожи на мимолётный сон — сон, в котором он мог всем сердцем верить в победу Империи. Эти дни казались более туманными, но он помнил, как был совершенно шокирован самой мыслью о поражении, когда впервые услышал об этом от маленькой девочки, которая подошла к нему в углу библиотеки Генерального штаба.

— Даже сейчас я помню, как был застигнут врасплох мыслью о том, что избежание поражения — это истинная победа…

Он задавался вопросом, не предвидела ли она этот момент тогда, учитывая, сколько внимания она уделяла тому, что означает истинная победа. Или она тогда действовала по другой логике?

— Полагаю, я никогда не узнаю.

«Это неважно», — подумал он, продолжая теребить подбородок.

— Принятие того, что существуют относительные уровни победы, делает всё намного проще.

Рядом с ним на стене висела большая карта. На ней были показаны последние события на фронте, и тот факт, что линии фронта находились за пределами границ Империи, рассказывал свою историю. Каждое расширение наружу было победой для Империи. Эти оккупированные территории, однако, были не более чем тактическими победами — тактическими победами, которые не оказали бы никакого влияния на конечный исход войны… Пустые победы.

Империя выиграла каждую битву, в которой сражалась, но эта череда побед в конечном итоге приведёт их прямо к их собственной гибели.

— Мы дорого заплатили за эту землю, за всю эту грязь и камни. Так почему бы не использовать её с пользой?

Это пространство было козырем Зеттюра. Ему нужно было использовать каждый последний ресурс, который могла предложить земля, если он собирался иметь хоть какой-то шанс на достижение приемлемого исхода.

— Я — солдат Рейха. Есть то, что я должен сделать для детей отечества. Даже если это противоречит моему долгу как солдата…

Пока он бормотал это себе под нос, из его уст вырывались слова. Ганс фон Зеттюр мог говорить себе всё, что угодно, но смелые слова ничего не значили… Перед ним было всего два варианта: принять поражение или отказаться от него.

Его сердце хотело отвергнуть поражение каждой фиброй своей души. Его гордость дрожала, а чувство чести колебалось… Гора тел позади него делала почти невозможным что-либо, кроме как кричать в отрицании, но как бы его сердце ни желало победы, единственной силой, которая могла двигать мир, были холодные, твёрдые факты.

Для него лично был выход. Зеттюр мог бы категорически отвергать своё неминуемое поражение, пока не нашёл бы свою смерть на каком-нибудь поле боя. Таким образом, ему никогда не пришлось бы видеть, какая судьба ждёт отечество. Однако это было бы абсурдным пренебрежением долгом.

Для солдата с большой ответственностью и положением бежать от войны, умирая… было бы не чем иным, как дезертирством. Отбросить свою жизнь, чтобы удовлетворить свои личные желания, было роскошью, которую он не мог себе позволить. Зеттюр был лидером, и он должен был вести себя как лидер.

— В такие моменты я начинаю завидовать полевым офицерам.

Зеттюр знал, что это слова, которые офицер в тылу никогда не должен произносить вслух, особенно после учёта всех особых привилегий, которые они получали. Тем не менее, это было то, о чём он иногда думал.

Он с нежностью вспоминал, каково это было быть командиром в поле, чьей единственной заботой было выполнение поставленной задачи.

— Подполковник Дегуршаф однажды пошутила, что скучает по работе за столом в тылу… Я полагаю, она просто пыталась быть внимательной по-своему.

Как тактично с её стороны. Или, возможно, это была просто неуклюжесть карьерного солдата, который не знал, как ещё думать.

В любом случае, генерала Зеттюра вывел из воспоминаний звон часов. Он посмотрел на время и увидел, что секундная стрелка зависла над двенадцатью. Генерал криво усмехнулся, когда услышал стук в свою дверь. Безупречное время. Он задавался вопросом, на что пошёл его посетитель во имя идеальной пунктуальности.

Это был именно тот человек, которого ждал Зеттюр.

Хорошо. Генерал Зеттюр прочистил свой разум и приготовился к следующей задаче.

— Здравствуйте, мистер Конрад. Или мне следует сказать, советник Конрад. Вы как раз вовремя. Я вам благодарен.

— Как можно опоздать на личную встречу с самим генералом?

Мужчина ответил со всей серьёзностью после того, как появился на их встрече точно в срок.

Зеттюр с удивлением кивнул, потому что это звучало так, будто глава Генерального штаба был способен контролировать само время. Даже если бы у него и была такая невероятная сила, это не изменило бы судьбу его нации. Такова была жалкая правда. И к добру или к худу — вероятно, к худу — генерал настолько привык к абсурду, что это его почти не трогало. Он одарил его самой нежной из улыбок.

— Я уже давно с нетерпением ждал возможности поговорить с вами. Я очень надеюсь, что мы сможем придумать вместе несколько хороших планов.

— Нет, сэр. Для меня честь наконец-то познакомиться с вами.

Он был настоящим джентльменом. Такие любезности были освежающими, учитывая странные времена, в которые они жили. Двое мужчин крепко пожали друг другу руки, прежде чем Зеттюр показал советнику на его место и, в знак доброй воли, предложил гостю сигару. Советник Конрад любезно принял. Запах сигар, оставленных генералом Рудерсдорфом, пропитал его старый кабинет. Это были сигары хорошего размера. Двое мужчин наслаждались ими, выдыхая струйки дыма.

Если бы их увидел посторонний, он, вероятно, отругал бы их за слишком беззаботное поведение.

Генерал Зеттюр вынул сигару изо рта и широко улыбнулся советнику Конраду.

— Подумать только, такой тихий перекур станет считаться такой роскошью.

— Война отнимает у нас любое пространство для досуга, я полагаю.

В том, как говорил советник Конрад, была явная отстранённость. Предполагать, что так и есть на войне, казалось грубым. Это было просто потому, что он лишь указывал на очевидное. Дни, когда Рейх превозносили как сильнейшую нацию в мире, прошли.

— Это то, что происходит, когда война затягивается слишком надолго.

Необходимость, необходимость, необходимость.

Холодный, логический принцип не оставлял места для игры, и его правилам нужно было подчиняться до конца времён.

Имперские граждане стали синонимом слова «необходимость» в самом крайнем смысле. В их умах больше не было места для игр. Империю часто считали нацией прямолинейных людей ещё до войны. Теперь? Империя была совершенно другим местом. Война изменила её сверху донизу.

— Сверхдержава, в которой нет времени насладиться сигарой, — это одинокое место.

— Для человека вашего положения нет ни души, которая осмелилась бы упрекнуть вас за то, что вы просто курите сигару. Если бы и была, то они бы изо всех сил старались выставить вас в дурном свете.

Генерал Зеттюр мрачно рассмеялся на прямоту советника Конрада.

— Пули на передовой не различают офицера и солдата. Хотя, я полагаю, снайперы Федерации различают, если быть педантичным. Я не сомневаюсь, что они сделали бы всё возможное, чтобы выцелить меня в толпе.

Зеттюр демонстративно выпятил грудь, украшенную медалями.

— Я горжусь тем, насколько снайперы Федерации одержимы мной.

— Это ужасная шутка. Мне смеяться? Или вы бы предпочли, чтобы я сказал вам, что всё то внимание, которое они вам уделяют, заставляет меня немного ревновать?

— Вы можете делать или говорить всё, что хотите. Всё равно это не имеет значения.

Краткий ответ генерала застал советника Конрада врасплох.

Хотя это было почти незаметно, он позволил себе показать несколько обеспокоенное выражение, думая, как ответить.

Дипломат средних лет привык к небольшим словесным перепалкам, но это казалось немного слишком… К тому времени, как советник начал обдумывать значение замечания генерала, Зеттюр просто покачал головой и взял ещё одну сигару, прежде чем продолжить.

— Застрелить человека, убить человека — всё одно, потому что им суждено умереть с того дня, как они родились. Неважно, как они уйдут.

Его слова вырвались изо рта вместе с сигарным дымом. Это была всего лишь светская беседа — ледокол, чтобы начать их разговор.

— Вы когда-нибудь думали о смерти, советник?

— Таковы времена, в которых мы живём. Это реальность, которую я вынужден рассматривать, время от времени.

— Это очень благородно с вашей стороны. Я, например, беспокоюсь только о смерти своих друзей.

Он бросил взгляд на советника Конрада, прежде чем снова неопределённо улыбнуться.

Генерал мог сказать по напряжённому выражению на лице советника, что тот изо всех сил пытается найти хороший ответ. Дипломаты были сильны в том, в чём солдаты не были. «Это хорошо», — подумал Зеттюр, улыбаясь про себя.

— Я, вероятно, не должен этого говорить, но я оказался здесь только потому, что мой предшественник встретил несчастный конец, так что трудно не думать о смерти, когда ты на моём месте.

С грустью в голосе Зеттюр показал свою боль, упомянув павшего друга.

— Подумать только, что он встретит свой конец таким образом. Судьба может быть такой ироничной.

Генерал ещё раз взглянул на Конрада и увидел понимающий взгляд. Эти дипломаты, конечно, умны. Советник носил серьёзное выражение, словно его заставляла какая-то предопределённая гармония.

— Это трагедия, что генерал Рудерсдорф больше не с нами. Я никогда не представлял, что мы потеряем человека его положения.

Советник выразил свои искренние соболезнования как представитель Министерства иностранных дел, и Зеттюру пришло в голову, что дипломат, вероятно, мог бы по команде заплакать над чем-то, что его нисколько не волновало. В конце концов, это было частью их работы.

Только посмотрите на его лицо!

На первый взгляд, действительно казалось, будто советник испытывал глубокое чувство потери по покойному генералу. Это почти заставило Зеттюра захлопать в ладоши.

— Он умер почётной смертью на поле боя, величайшей жертвой, которую может принести любой солдат. Я хочу, чтобы вы знали, что мы каждый день скорбим об этой разрушительной потере.

Даже время, когда он опустил голову, мягко говоря, было безупречным. Именно лёгкая дрожь в его голосе действительно убедила Зеттюра. Когда всякое напряжение исчезло, Зеттюр не мог не захлопать в ладоши. Он устроил советнику небольшую овацию. Это была естественная реакция на такое захватывающее представление.

— Это было превосходное проявление дипломатии, мой друг. Вы настоящий актёр.

— Простите, но что вы имеете в виду?

Напряжённое выражение появилось на лице советника, давая понять, что он обиделся на это замечание, но Зеттюр со смехом продолжил.

— Видите ли, я слышал о вас от полковника Лергена. Я просто решил быть с вами откровенным, вместо того чтобы развлекать этот маскарад.

Друг, с которым он мог бы строить козни. Кто-то, с кем можно было бы совершить измену. Или, по крайней мере, человек, с которым он мог бы скорбеть. Зеттюру было всё равно, как их назовут историки, лишь бы они обязательно отметили их обоих как патриотов, которые действовали в соответствии со временем и выстояли, как могли.

Был только один важный момент.

— Я вижу вас как друга, советник Конрад. Позвольте мне ответить на вопрос, который сейчас у вас на уме, прежде чем вам придётся его задать.

Он усмехнулся, наслаждаясь своей сигарой, прежде чем расслабить плечи и тихо заговорить.

— Это был не я.

Это действительно было не так. Ну, в определённом смысле это было правдой.

Зеттюр не мог сдержать усмешку, прежде чем заговорить.

— Богиня судьбы так жестока. Она — доброжелательная ведьма.

У Зеттюра было намерение. Он был более чем готов совершить этот поступок. У него даже были готовы приказы. Всё было готово, но увы.

Богиня была дьяволом. Несмотря на отказ спасти эту нацию от её будущего, причудливая маленькая ведьма избавила Зеттюра от необходимости нести вину за убийство собственного друга.

— Я почти хотел бы чувствовать себя ответственным за его смерть. К счастью, или к несчастью, у меня нет на это права.

Он, конечно, был готов совершить этот поступок. Тихо нести свою вину под видом долга, стиснуть зубы и сделать то, что нужно было сделать для Империи. И всё же, было неясно, был ли он в состоянии чувствовать какую-либо вину. Ему не нужно было её нести в первую очередь. Это должно было быть своего рода спасением. Но теперь, когда у него не было этого бремени, он чувствовал лишь пустоту. Что это было за спасение?

— Я уверен в одном: этот мир — дерьмо. Я почти хочу стать атеистом.

— Генерал Зеттюр, разве Бог не на стороне армии?

— К несчастью для нас, если и есть Бог, то он прогнил до основания. Как человек, который лишь желает сделать мир лучше, я считаю, что единственные объекты, достойные веры, — это оружие нашей нации.

Зеттюр закрыл глаза и покачал головой, шутя. Это он всегда понимал — что существует высшая сила, нечто более значительное, чем артиллерия, которая правит миром. Выяснение того, была ли эта высшая сила чистой случайностью, богом или каким-то универсальным естественным порядком, было работой благочестивых. Зеттюру нужно было лишь понимать, как устроен мир, как солдат. И он хорошо знал, что Бог, которого они знали, был воплощением сверхъестественного зла, не отличающегося от дьявола.

Было отвратительно даже думать об этом. Будь то судьба или случайность, она приносила с собой ужасающую жестокость.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, советник. У меня такое впечатление, что… нечто более самонадеянное, чем божество, контролирует нашу судьбу. Я не совсем уверен, как лучше всего описать это нечто, но… поскольку это меньше бог и больше неопределённое существо, я полагаю, мы могли бы назвать его Существом Х.

— Простите, генерал. Мы обсуждаем теологию?

Зеттюр посмотрел на советника Конрада, который бросил на него сомнительный взгляд, и покачал головой.

— Мне не нужно, чтобы вы понимали. Я просто говорю сам с собой. Вы можете списать это на бесцельное ворчание.

— Простите, но я не совсем понимаю… О чём именно мы сейчас говорим?

— Я просто пытаюсь открыться вам, чтобы завоевать ваше доверие. Если мне нужно добавить что-то, чтобы убедить вас, то позвольте мне признать, что я рассматривал возможность сделать то, в чём вы меня подозреваете.

— Вы что?..

Всё ещё стоя по стойке смирно, советник Конрад спросил это с глубоким интересом. Зеттюр ответил твёрдым, почти самоуничижительным кивком.

— Ваши подозрения не так уж и безосновательны. Всё было готово, чтобы я запачкал свои руки. Но прежде чем я смог это сделать, наши добрые друзья взяли на себя роль палача.

Это было слишком удобно для генерала. «Боже, ты действительно отвратителен». Зеттюр тихо проклинал небеса в глубине своего разума.

— Я лишь хотел бы, чтобы наш создатель спас Империю, вместо того чтобы использовать такую безграничную силу для совершения таких неприятных чудес, как это. Я проклинал нашего Бога и восхвалял Империю. Довольно много первых в моей жизни. Насколько лучше было бы, если бы всё было наоборот.

— Вы серьёзно?..

Взгляд советника Конрада говорил генералу, что он ему не верит.

— Это правда. Я клянусь своей матерью и друзьями.

— Тогда это значит?..

Ответ, который развеял бы сомнения и тревогу во взгляде советника, был прост. То, что всё так хорошо обернулось, было чистой «волей случая, ниспосланной свыше». Это было почти так, будто всё происходило по сценарию.

Если бы это была пьеса, то здесь зрители бы смеялись. Поскольку это была реальность, генерал вместо этого усмехнулся. В конце концов, это было хорошо известно во всём ведомстве.

— Они расшифровывают наши сообщения. Весь мир, вероятно, знает наши секреты. Если подумать, мы отстали от мира в одном из самых важных аспектов.

Зеттюр подозревал, что их сообщения взламывают. Их внутренние коммуникации, по сути, транслировались на весь мир.

— Мне не следовало отмахиваться от своих сомнений, думая, что это невозможно. Я не знаю, был ли это знак, но когда наша боевая гончая Дегуршаф уловила, что что-то не так, мне следовало уделить этому больше внимания. О, опять я. Сожалею о том, что уже решено.

Он принял эту неприятную реальность с сухим смешком.

Всё, что обсуждалось в Имперской армии, больше не могло быть секретом от Содружества. Генеральный штаб имел доступ к самым сильным шифрам, доступным в Империи.

Неужели их враги, вскрыв самый сложный замок нации своими воровскими руками, проигнорируют остальные? Особенно когда информация в этих хранилищах стоила своего веса в золоте?

Логический вывод из этого вопроса был очевиден.

— Они даже видели наши секретные телеграммы. Можно с уверенностью предположить, что они знают и шифры Министерства иностранных дел.

Он взглянул на советника и увидел страдания человека, который досконально знал, как всё устроено.

— Вы думаете, они знают о каждом сообщении, которое мы отправили?..

В его голосе звучала нотка смирения, когда он высказывал свои мысли. В любом случае, советник Конрад полностью осознавал серьёзность того, что пытался сказать Зеттюр. Он вздохнул, прежде чем продолжить.

— Вы видели документы, подробно описывающие передачу власти?

— Ах, да. Конечно, видел. В них была секретная телеграмма, предназначенная для иностранного посольства. Что-то о подрывных действиях за границей?

В ответ Конрад сухо усмехнулся и кивнул. Конечно, это не было причиной для Зеттюра пропустить эту тему без комментариев.

С выражением, которое было одновременно торжественным и сухим, как у советника, Зеттюр дал свою откровенную оценку.

— Это настоящее достижение, действительно. Я не удивлюсь, если народы мира пошлют этому посольству специальную благодарность и цветы. Вы действительно дали им лучший повод, какой только можно было пожелать, чтобы разжечь антиимперские настроения в их странах.

Конрад опустил плечи, не предлагая никакого опровержения. Он, вероятно, уже осознавал эту ошибку, прежде чем пришёл сюда. Он не пытался защитить свою организацию. Чувствуя странное удовлетворение от этого, Зеттюр протянул руку.

— Похоже, мы с вами — хорошая пара, как два друга, совершившие одну и ту же ошибку.

— Могу я считать вас другом?

— Ну конечно, можете. Мы даже можем придумать друг для друга умные прозвища, если хотите.

Зеттюр протянул руку и широко улыбнулся, но был вежливо отвергнут.

— Давайте прекратим. Я бы предпочёл не обсуждать это.

— О? А я-то думал, мы могли бы стать товарищами, которые могут доверять друг другу.

— Я планирую дожить до свадьбы своих внуков. Я бы предпочёл не дружить с кем-то, кто приблизит меня к случайной встрече с силами Содружества. Пожалуйста, поймите.

Зеттюр, застигнутый врасплох этим ответом, начал трястись. Не особо задумываясь, он бессознательно начал громко и сердечно смеяться, словно переживал лучший момент в своей жизни. Советник был просто логичен. Учитывая то, что случилось с последним другом Зеттюра, это была естественная реакция.

Мало того, но дипломат, сидевший перед ним, намеревался прожить долгую и полную жизнь!

Этот гражданский был довольно дерзок, говоря о беззаботной жизни перед солдатом, которому суждено было умереть.

Можно было лишь смеяться в лицо такой вопиющей абсурдности. Как бы ни была искажена эта мысль, всё, что могло заменить огромное давление, которое Зеттюр чувствовал ежедневно, хотя бы на мгновение, было более чем приветствоваться.

Вот почему Зеттюр усмехнулся про себя, в одиночестве.

— Великолепный ответ. Я ценю это. В благодарность… когда я буду вынужден покончить с Министерством иностранных дел, я позабочусь, чтобы вы умерли последним.

— Как ужасно. Вы собираетесь нас убить?

— Вовсе нет! Мне нужно, чтобы вы прожили как можно дольше, чтобы служить отечеству. Вас нужно эксплуатировать до мозга костей.

Зеттюр прошептал это советнику с дьявольской усмешкой. В его речи была странная интонация. Должно быть, потому, что он наслаждался. Не в силах больше сдерживать свой порыв, он снова взял сигару и сделал хорошую, долгую затяжку. Это было изысканно. Хорошая сигара была достаточной, чтобы сделать даже самые трудные времена приятными. Какая замечательная вещь.

С некоторым нежеланием Зеттюр положил сигару обратно на поднос. Выпустив последний клуб дыма, он снова посмотрел на человека, которого считал своим сообщником.

Он мог сказать, что у советника Конрада хватило смелости. По крайней мере, Зеттюру было ясно, что у него хорошее чувство юмора. Больше ему нечего было сказать.

Всё, что ему было нужно от советника — его будущего сообщника как врага общества — это чтобы он ответил на рукопожатие.

— Я думаю, мы понимаем друг друга.

— Аналогично. Я считаю, мы достаточно хорошо узнали друг друга.

Советник Конрад неожиданно крепко пожал руку, прежде чем показать несколько удивлённое выражение.

— Офицер Генерального штаба — это настоящая сила. Это, возможно, само собой разумеется для вас… но вы все, кажется, не в своём уме.

Он действительно подчеркнул, что с институтом, известным как Генеральный штаб, должно быть что-то не так, и в то же время выразил своё восхищение им.

— Вы, возможно, лучшее и худшее изобретение Империи.

— Вы слишком высокого мнения о нас. Хотя я должен признать, что хотел бы спросить, почему вы так думаете.

— Я однажды встретил подполковника по имени Дегуршаф.

— Ах, её.

Это было всё, что нужно было услышать Зеттюру.

— Между вами и ею, ясно, что этот институт сошёл с рельсов. Это заставляет задуматься, чему вас учат в военной академии.

— Мы любим придерживаться основ.

— О? Основ?

Зеттюр знал идеальный ответ на вопрос, который задал советник Конрад.

— Это гораздо проще, чем вы думаете, действительно.

— Потому что мы говорим об основах?

Было неловко говорить вслух то, что все и так знали. Зеттюр замялся, но он видел, что советник Конрад терпеливо наблюдает и ждёт. Если он хотел, чтобы Зеттюр сказал это вслух, то он это сделает.

— Именно. Вы, вероятно, слышали их на воскресной мессе.

— Ну, тогда, похоже, я, возможно, недостаточно благочестив, потому что мне очень трудно понять, на что именно вы намекаете. Пожалуйста, поделитесь любыми полезными отрывками из писания.

— Конечно, — сказал генерал Зеттюр, и его выражение стало торжественным. Затем, как проповедник, говорящий с кафедры, он произнёс: — Берите инициативу, чтобы делать то, что люди ненавидят больше всего.

— Простите?..

— Просто, не так ли? При каждой возможности вы должны делать то, чего ваш враг боится больше всего. Это добродетель, которую нам прививают в церкви с юных лет.

Советник Конрад дважды моргнул с открытым ртом, прежде чем слова генерала наконец дошли до него.

— Как трогательно… Почти извращённо, сколько соседской любви я чувствую, исходящей от вас.

— Именно. Я считаю себя в корне хорошим человеком.

— Вы из тех, кто подставит другую щёку после того, как его ударят?

— Но конечно. Вот почему мы разбрасываем тела нашей павшей молодёжи по всему континенту. Я на самом деле сожалею о количестве необузданной соседской любви, которую я до сих пор распространял.

Он ответил на шутку советника своей собственной, предложив подобие приятной беседы. Возможно, такая шутка была проявлением их новой дружбы. Их беззаботный разговор был полон смеха и улыбок. Если бы они не были на войне, Зеттюр, несомненно, наслаждался бы этим моментом с бокалом вина или шампанского. Это была бы идеальная зимняя ночь для хорошего ужина. Он бы предпочёл использовать дрова, чтобы разжечь камин, вместо того чтобы бросать столько молодёжи своей нации в огонь в качестве растопки.

Реальность была такова, что всё, что он мог делать, — это лаять и выть на заходящее солнце. Тем не менее, люди находили способы наслаждаться жизнью, независимо от того, в какие времена они жили.

— Советник Конрад, я наслаждался нашим разговором.

Дипломат полностью согласился.

— Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось использовать свой ум таким занимательным образом. Разговор с государственным интересом всегда горек и одновременно свеж, словно отрезвляющий глоток.

— Да, советник. Это, вероятно, серьёзное недоразумение.

Генерал Зеттюр показал улыбку невинного ребёнка.

— Видите ли, это не наш ум, а наше эго мы использовали здесь сегодня.

Генерал Зеттюр ударил себя кулаком в грудь, прежде чем продолжить.

— Мы думаем не умом, а сердцем. Я знаю, что я больше не офицер, который действует исключительно на основе логики.

Советник Конрад на мгновение задумался о том, что сказал Зеттюр, прежде чем ответить.

— Тогда чему вы себя посвящаете?

— Своей интуиции. Своим чувствам. Или, может, это следует называть привязанностью к ностальгической иллюзии.

— Ну, я должен признать, я не ожидал такого ответа.

— Я люблю отечество.

С сигарой в руке Зеттюр поделился своими сокровенными чувствами с советником.

— Я люблю свою жизнь здесь, народ этой нации и наш образ жизни. Вот почему я — солдат Рейха. Верный гражданин отечества, если хотите.

В его словах было столько любви. Это было обычное чувство по всей Империи. Все, кто работал в Империи, также жили там. И всё же, как ни странно, советник Конрад обнаружил, что выпрямляется, слушая.

Куда именно вёл Зеттюр? Независимо от того, знал ли Зеттюр, что советник внимательно слушает, генерал сделал паузу, чтобы снова взять сигару и зажать её между губами.

Его следующие слова вырвутся изо рта за густой завесой дыма.

— Солдаты Рейха должны рассыпаться в прах вместе с Рейхом.

Генерал говорил без всяких колебаний. Мимолётное замечание почти заставило его показаться, будто он небрежно комментирует погоду. Игнорируя, насколько его слова шокировали советника Конрада, генерал Зеттюр взял свой кофе и продолжил.

— Но можно ли то же самое сказать об отечестве?

Было ясно, что он пытался сказать. Несмотря на то, что генерал закончил вопросительным знаком, его замечание дало понять, что он никогда не позволит отечеству погибнуть. Было напряжённо, насколько ясен был его умысел, даже если он никогда не касался его напрямую.

— Старики здесь, чтобы защищать будущее младенцев, которых всё ещё держат их матери. Вот почему наша работа — менять им подгузники.

— Это… то, что враг позволит нам сделать?

— Советник, истинная природа войны довольно проста, на самом деле. Скажите мне, что, по-вашему, такое война?

Зеттюр холодно ответил на свой собственный вопрос своим обычным ответом.

— Война — это акт использования силы, чтобы заставить противника подчиниться. Её можно считать продолжением политики другими средствами. Если это так, то давайте обеспечим лучшую потерю, которую мы можем выиграть у мира. Вот как мы обеспечим будущее для Империи, которое лучше, чем ад на земле.

— Это довольно пораженческое честолюбие. Я полагаю, реальность это оправдывает, однако.

— Полагаю, мы это увидим. Как бы то ни было, есть следующий лучший план. Если мы потеряем своё место в отечестве, то мы пойдём другой дорогой.

— Могу я спросить, какой, если вы не возражаете?

Генерал Зеттюр легко кивнул, словно говоря: «Конечно».

— Если мы не переживём войну… Если мы не сможем обеспечить будущее для отечества, то мы не умрём в одиночестве. Мы заберём их всех с собой. Весь континент сгорит.

Одинокий солдат, Зеттюр, ясно изложил свои намерения.

Любой патриот желал бы этого. Ради будущего отечества. Чтобы дать отечеству будущее.

И если это было недостижимо… Если в будущем не было места для отечества, то его прерогативой, как патриота, было полностью отвергнуть будущее. Такой мир был немыслим для истинного патриота, как Зеттюр.

— Мы будем угрожать всему миру. Либо позвольте нам жить, либо падите вместе с нами.

— Вы серьёзно?..

— Судите сами.

Генерал Зеттюр встал, затем положил руку на плечо советника Конрада.

Затем он приблизил своё лицо, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза.

— Я хочу, чтобы вы хорошенько посмотрели. Это похоже на глаза человека, который шутит?

— Генерал…

— Я — патриот. И хороший человек в придачу.

Советник Конрад кивнул, показывая, что он понимает решимость генерала, и в то же время выражая своё восхищение этим человеком.

— Генерал, я понимаю, что это решение, навязанное вам необходимостью. Позвольте мне выразить своё уважение.

Для Зеттюра, у которого был кровожадный взгляд, любое упоминание о необходимости было последним, что он хотел услышать в тот момент.

— Необходимость… Я так устал от этого понятия.

— Генерал?

— Я устал от того, что меня заставляют принимать решения.

Он медленно поднёс сигару ко рту и повозился с зажигалкой, зажигая сигару. Затем он продолжил с явной ноткой раздражения в голосе.

— Я сделал всё, что в моих силах, для богини необходимости. Это другое. Давно пора этой несчастной ведьме сделать свою часть для будущего Империи. Я схвачу её за волосы и стащу с неба, если придётся.

— Как не по-джентльменски с вашей стороны.

— Это мнение человека, который пережил слишком много от рук этой так называемой богини необходимости.

Голос мошенника, почти сожжённого пламенем тотальной войны, стал хриплым. И на это у советника Конрада не было слов.

22 НОЯБРЯ 1927 ГОДА ПО ЕДИНОМУ КАЛЕНДАРЮ. ИЛЬДОАНСКИЙ ФРОНТ

Полковник Каландро, который возглавлял последний рубеж обороны армии Ильдоа против Империи, смог достичь всех своих тактических целей, ведя заградительный бой.

Он преуспел в том, чтобы выиграть как можно больше драгоценного времени.

Однако это было не всё. Благодаря ожесточённому сопротивлению и тактике выжженной земли, ему удалось отбросить Империю, пусть и временно. Его действия были достойны изучения в будущих военных учебниках как яркий пример того, как использовать время и пространство на поле боя.

В то же время, он, несомненно, войдёт в учебники истории совсем по-другому. Он, несомненно, будет помнить как командир, который превратил землю, которую должен был защищать, в горы пепла. Оставив в стороне первое, полковник Каландро знал, что второе станет его наследием в анналах истории.

Как мог тот, кто так любил свою нацию, продолжать так?

Полковник просто должен был отложить свои личные чувства, пока он трудился, чтобы превратить свои тактические победы в политические. Тот факт, что он маневрировал на политической стороне войны, даже когда сражался на поле боя, делал его сбалансированным и, возможно, идеальным офицером.

Он отразил первоначальное имперское наступление, создав короткую паузу в их продвижении, пока они быстро реорганизовывали свои силы.

Не упуская этого шанса, полковник Каландро принёс предложение об ограниченном перемирии старому знакомому, который, по счастливой случайности, возглавлял имперские силы. Используя свои личные связи и закон, он попытался приобрести для Ильдоа ресурс, более ценный, чем алмазы: время.

Будучи хорошим имперским гражданином, полковник Лерген был более чем счастлив сотрудничать. С его помощью было запланировано временное двадцатичетырёхчасовое прекращение огня, которое должно было вступить в силу на следующий день, пока они начнут переговоры о перемирии.

Хотя напряжение с обеих сторон было высоким, обе армии бросились собирать своих погибших и ухаживать за ранеными, избегая друг друга. Попытка полковника Каландро выиграть как можно больше времени во время этой затишья, начав переговоры с вражескими командирами, была идеальной стратегией с тактической точки зрения.

Таким образом, чтобы приобрести больше времени, полковник направился на базу Имперской армии.

Его усилия окажутся весьма успешными. Невероятный переворот, который достиг гораздо большего, чем кто-либо ожидал. Несмотря на эти совершенно шокирующие результаты, сам Каландро дрожал, когда спешил отправить телеграмму обратно в столицу.

«Протокол переговоров о перемирии с полковником Лергеном»

Как и предполагалось в названии доклада, силы на местах договорились о временном перемирии.

- Соглашение об эвакуации гражданских лиц на севере.

- Установление семидневного периода прекращения огня.

- Продолжение текущего прекращения огня.

- Разрешение на временное наблюдение, которое будет проводиться обеими сторонами.

- Военные операции возобновятся после семидневного периода.

- Более подробный отчёт по возвращении в столицу.

Это был милый и простой отчёт, в котором было опущено слишком много деталей.

Человек, который получил всё, на что мог надеяться от переговоров, обнаружил, что смотрит в потолок и вздыхает.

— Этот монстр…

Он задавался вопросом, кто придумал его прозвище.

— Великий… Что за чушь. Скорее, Ужасный.

Полковник вспомнил то, что он видел всего несколько мгновений назад, и содрогнулся, когда по его спине пробежал холодок. Он достал сигары, которые получил от врага во время переговоров, и начал курить, пытаясь унять свою дрожь. Он мог почувствовать высокое качество сигары, когда её дым наполнил его лёгкие. Это было провокационное чувство.

Выпуская струю дыма, он подумал:

Ах, жители Империи действительно мастера внезапных атак.

Он должен был понять, что что-то не так, когда он столкнулся со старым знакомым офицером-магом, который стоял по стойке смирно и ждал его прибытия.

Подполковник Таня фон Дегуршаф.

Он всё ещё ясно помнил дни, когда его поместили под её опеку в качестве военного наблюдателя, посещавшего восточный фронт.

Он ослабил бдительность. Регулярно купаясь в крови своих врагов, Дегуршаф была самым высоко ценимым Имперской армией магом, который когда-либо существовал. Она была матёрым ветераном, известным скорее под именем Ржавое Серебро, в отличие от её официального титула, Белое Серебро.

Почему она присутствовала на встрече с командиром? Каландро должен был понять тогда и там, во что он ввязывается.

И всё же, поскольку это был его единственный шанс добиться столь необходимых успехов на военном фронте, он с радостью танцевал в ладони своего врага.

— Позвольте мне показать вам дорогу, полковник.

— Спасибо, подполковник.

Её работа непосредственно с Генеральным штабом должна была означать, что у неё были близкие отношения с полковником Лергеном.

Это было всё, что он подозревал, когда направлялся в дом, где его должен был ждать Лерген. Однако, когда он прибыл, человек, которого он нашёл в ожидании, был намного старше, чем он ожидал.

— Что это?

Каландро встретил взгляд пожилого генерала, который курил сигару, что, казалось, было его позой для предстоящих переговоров.

Затем он увидел, как тот усмехнулся.

— Вы, должно быть, полковник Каландро. Мои извинения, но полковник Лерген занят в поле. Я надеюсь, вы примете меня в качестве представителя Имперской армии на этих переговорах.

Перед ним сидел человек, о котором он читал снова и снова в докладах. Генерал Зеттюр, заместитель директора Генерального штаба Имперской армии, который приказал наступление Империи на Ильдоа.

Было шокирующе видеть самого человека, который был корнем всех проблем Ильдоа, просто сидящим в кресле и неторопливо курящим сигару. Этот вражеский командир, который заставил Ильдоа сжечь свою собственную сельскую местность.

Он сидел прямо там, на открытом месте. Как только эта мысль пересекла разум Каландро, так же поступила и другая. Он быстро понял значение присутствия офицера-мага на переговорах. Подполковник Дегуршаф была сторожевой собакой этого человека. С такой сторожевой собакой, как она, рядом, генералу Зеттюру нечего было бояться от одинокого ильдоанца средних лет. Это было печально, но это была реальность.

Каландро определённо не был настолько самоубийцей, чтобы отдать свою жизнь в обмен на жизнь вражеского лидера. Он знал, что в тот момент, когда он потянется за своим пистолетом, подполковник Дегуршаф превратит его в фарш. Он видел это достаточно раз на восточном фронте.

Он также хорошо знал, что станет с переговорами, если он направит пистолет на другую сторону.

Его рациональный ум был всем, что удерживало его в рамках закона после того, как он столкнулся лицом к лицу со своим заклятым врагом.

Но всё же… как ильдоанец, полковник Каландро должен был задать один вопрос.

Почему?

Он не ожидал ответа, но всё же хотел спросить.

— Почему вы это сделали?

Так он и сделал, и человек, сидевший с сигарой, усмехнулся ему.

— Почему? Вы спрашиваете это сейчас?

Разочарование и удивление в голосе генерала были ощутимы.

Он носил горькую гримасу, что-то, что он едва ли пытался показать.

Что больше всего поразило Каландро, так это глаза генерала. Как они насмехались над ним своим взглядом. Несмотря на своё удивление вопросом Каландро, монстр, известный как генерал Зеттюр, обнажил свои клыки.

— Это глупый вопрос. Это так смешно, что я даже не могу заставить себя смеяться. Для шуток есть подходящее время и место, полковник.

— Что вы имеете в виду, это глупый вопрос?! Я хочу знать, о чём вы думали, генерал Зеттюр, когда вы начали…

— Когда я начал что? Хм, я полагаю, это ещё одно свидетельство вашей глупости. — Каландро был в растерянности, когда генерал продолжал держать свою сигару в одной руке. — Это ваша нация нажала на курок. Это просто факт. С моей точки зрения, ваша страна начала всё это. Вы действительно сделали что-то совершенно ненужное.

Сохраняя тот же тон с самого начала, генерал Зеттюр держал сигару между губами. Медленно он сделал ещё одну затяжку. В его манере было что-то великое и великолепное.

Монстр, который доминировал на встрече, был сущностью истинного генерала. Даже не откусив от добычи, которая предстала перед ним, дьявол, известный как Зеттюр, продолжал щеголять своими мыслями по этому поводу.

— И поэтому мы просто отреагировали. Вы заставили нас действовать. Самое большее, что такой, как я, может сделать после того, как вы подготовили сцену, — это сыграть свою скромную роль.

— Генерал?

— Мы на плотном графике, а вы пытались задержать наши планы. Если вы будете возиться на путях, вас собьёт поезд. Вы ещё не поняли?

Он посмотрел на Каландро теми же разочарованными глазами, предназначенными только для провинившегося студента. Даже не пытаясь скрыть своего удивления на этот раз, генерал Зеттюр нахмурил брови.

— Вы довольно недалёкий, не так ли, полковник Каландро…? Вы бы никогда не прошли учебную программу Генерального штаба Имперской армии. Здесь что, нанимают кого попало?

Словно подумав о чём-то на месте, генерал Зеттюр обратил своё внимание на Дегуршаф, стоявшую рядом с ним.

— Что вы думаете, подполковник? Я знаю, у вас есть твёрдое мнение, когда дело доходит до образования. У вас есть какой-нибудь совет для вашего ильдоанского друга?

— У каждой страны своя система образования и свои стандарты. Не мне комментировать.

Он снова взглянул на Каландро, отвернувшись от подполковника Дегуршаф, чья твёрдо внимательная поза никогда не колебалась.

— Да, я вижу. Похоже, в Ильдоа достаточно мирно… чтобы этого было достаточно. Должен сказать, я завидую.

Генерал накладывал сарказм толстым слоем. На поверхностном уровне это было не более чем язвительное замечание. И всё же, полковник Каландро мог уловить нотки настоящей зависти в голосе этого человека.

— Мне следует принять это как комплимент? Хотя ваши слова довольно резки… Почему-то мне кажется, что ваша зависть искренняя.

— Потому что я действительно вам завидую, от всего сердца.

— Простите?

— Потому что вы всё ещё человек. Вы всё ещё сохранили свою человечность. Я в этом уверен.

Дружелюбный старик одарил его приятной улыбкой, прежде чем снова предложить сигары.

— А теперь позвольте мне объяснить, почему действия вашей нации навлекли на нас наш гнев.

Каландро сидел на краешке стула, наблюдая, как дым покидает рот генерала Зеттюра, пока тот касался правды, которая была слишком горькой, чтобы принять её на веру.

— Это довольно хлопотно, на самом деле, для Федерации так зазнаваться.

— …Федерация…?

Каландро выкрикнул свой вопрос, но тут же остановился, увидев напряжённый взгляд генерала, который кричал: «Молчать». Было ясно, что он не потерпит никаких прерываний. Каландро быстро замолчал, и великий генерал с удовлетворением кивнул, прежде чем продолжить свою историю.

— Вот почему я был против планов генерала Рудерсдорфа вторгнуться в Ильдоа. Зачем, чёрт возьми, мы вообще рассматривали возможность выкинуть наш единственный канал для дипломатии в окно?

Это было рациональное прочтение ситуации. Простое заключение, которое мог сделать любой. Даже ребёнок мог видеть, что нападение на дружественную соседнюю страну, несмотря на то, что они были на грани коллапса, было ужасной идеей.

— Империя закроется, как бы это ни обернулось.

Генерал Зеттюр сказал это так, будто это была шутка, но это было именно так, как он сказал.

Самое большее, что мог сделать враг мира, — это дать отпор. Но, поскольку им всё равно не суждено победить, в конце их ждёт лишь неизбежное поражение.

Каландро это видел.

Так же, как и все эксперты мира.

И даже Империя, если бы она только смогла сделать шаг назад, чтобы посмотреть на общую картину, увидела бы это тоже.

Так как же это произошло?

— Позвольте мне вам кое-что сказать. Чтобы жадно поглотить нашу плоть, — это нелёгкая задача. Если мир стремится поглотить нас, то мы не уйдём, не дав миру дозу или три яда.

Они не умрут без боя.

Означало ли это, что они втянут мир в трясину, утащив с собой кого смогут? Генерал Зеттюр мог сказать, что полковник Каландро был немного сбит с толку самой этой мыслью.

— Мир — мой враг.

Эти странные слова вырвались у него изо рта не в бреду или безумии, а с полным присутствием духа. Во всём этом было что-то странное, но полковник не мог точно определить, что именно.

— Я отказываюсь позволить жалкой Федерации победить меня. Позвольте мне вам это обещать. Я скорее умру врагом мира.

Это были великие слова. Практически абсурдные, если бы они были сказаны почти при любых других обстоятельствах. Инстинкты полковника Каландро кричали ему.

Генерал Зеттюр, должно быть, сломленный человек. Как мог любой здравомыслящий человек так говорить?

Несмотря на то, что ему подсказывали инстинкты, Каландро видел, что генерал был рационален и вменяем.

В одном только его взгляде была видна заметная интеллигентность. Каким бы ужасным монстром он ни был, этот генерал Империи, тем не менее, был монстром, определяемым своим великим умом. Генерал Зеттюр был трезв как стёклышко. Офицер разведки, такой же обученный, как полковник Каландро — один из ведущих агентов Ильдоа — не мог сделать иного вывода, кроме того, что психическое состояние генерала Зеттюра было невероятно стабильным. Его фанатичные слова и губительный аргумент исходили от человека с глазами просветлённого святого, который говорил из места абсолютной чистоты.

Если и было что-то, чего когда-либо стоило бояться в мире, так это этого взгляда. Понимая, что его подавляют, полковник Каландро молча курил свою сигару, выпуская дым, пытаясь собраться с мыслями.

Небольшое отвлечение помогло ему переключиться. Собрав свои эмоции в одно мгновение, Каландро предпринял героическую попытку разгадать истинные намерения монстра перед ним.

— Я не позволю отечеству погибнуть, что бы ни случилось, что бы мне ни пришлось сделать, и что бы ни стояло на моём пути. Я отказываюсь позволить кому-либо или чему-либо остановить меня.

Полковник начинал понимать. Он почти мог сочувствовать мольбам генерала. Пугающее планирование, которое происходило в уме этого человека, было рождено из самых чистых надежд.

— Будь то Бог или дьявол, я не проявлю к нему милосердия, если он бросит вызов отечеству. Помните это, ильдоанец. Такова истинная природа мошенника, рождённого из глубин тотальной войны.

Он был серьёзен.

Слова генерала Зеттюра делали это предельно ясным.

— Я буду одалживать северную часть Ильдоа в качестве своей игровой площадки. Я бы очень хотел провести там чистую битву, если смогу.

Было ясно, к чему он клонил, когда упомянул «чистую». Конечно, было трудно принять его обещание на веру.

— Вы… честно ожидаете, что мы просто поверим вам?..

— Я лишь сказал вам это, чтобы загладить все неприятности, которые я до сих пор причинял. Если вы хотите меня проигнорировать, я не настолько недалёк, чтобы пытаться вас заставить. Хотя я весьма разгневан тем, как вы пытались использовать Федерацию против нас.

— Когда именно мы когда-либо вступали в союз с Федерацией, генерал?

— Не притворяйтесь со мной. В тот момент, когда вы связали себя с Соединёнными Штатами через вооружённый нейтралитет. Федерация станет слишком самонадеянной… если Соединённые Штаты будут откладывать своё вступление в войну ещё дольше.

То, как он сказал это, было так небрежно.

К тому времени, как Каландро обработал, что это значит, его разум застыл. Полковник знал, что означало каждое из слов, сказанных генералом. Он понимал, что они означали как предложение, каков был их контекст.

И всё же, вывод, к которому ему нужно было прийти, был почти потерян для него.

— Но… генерал! Вы же не хотите сказать…?!

— Хочу сказать что?

— Что всё это лишь для того, чтобы заставить Соединённые Штаты вступить в войну?!

Генерал фон Зеттюр ответил на это не чем иным, как улыбкой.

Одно только его выражение делало ответ ясным, даже если он ничего не говорил в ответ. Глаза говорят так же много, как и рот. Ответ был, несомненно, да.

— Я — человек, готовый сжечь своё собственное отечество дотла. Странно. Я думал, вы из всех людей поймёте, учитывая то, что вы сделали со своей нацией.

Порыв, рождённый чистой паникой, чтобы положить конец монстру, сидевшему перед ним, снова промелькнул в уме полковника Каландро, когда он смотрел, как генерал снова улыбается.

И, не упустив момента, сторожевая собака, сидевшая за полковником, вмешалась, словно чтобы подтвердить своё присутствие.

— Я удивлена, генерал. Я не ожидала, что вы так много будете говорить с полковником.

— Простите, что так долго держал вас здесь для такого утомительного задания, полковник Дегуршаф.

Генерал Зеттюр игриво пожал плечами, говоря.

— Тем не менее, я хочу поддерживать хорошие отношения с Ильдоа. Я надеюсь, что мы сможем найти общую точку соприкосновения и в конечном итоге сотрудничать для построения лучшего будущего.

В их обмене была тончайшая завеса сарказма.

Это послужило ужасным напоминанием для полковника Каландро, что это был человек, который сформировал и вылепил печально известного Дьявола Рейна.

— Прошу прощения за моего подчинённого, полковник Каландро.

Полковник посмотрел за спину и увидел маленького воздушного мага, склонившего голову в извинении. На первый взгляд, она казалась не более чем приветливой молодой девушкой с маленьким телосложением, но Каландро знал, что она была адской гончей, более чем способной покончить с его жизнью в любой момент.

— Что скажете? Думаете, мы сможем построить будущее вместе? Империя не будет просить всего, что есть у Ильдоа. Если мы сможем гарантировать нашу безопасность, мы ограничим ущерб, насколько это возможно.

— В-вы хотите, чтобы я вам доверял?

— Вы вольны чувствовать, как хотите. Но имейте в виду, что я — враг общества номер один. Попробуйте представить, что произойдёт, если вы решите отказаться от нашей руки.

Его глаза были такими нежными, когда он говорил. С той же трезвостью, видимой в его взгляде, генерал продолжал предупреждать Каландро.

— Вы же не думаете, что я уйду, не забрав с собой ильдоанский полуостров или два, не так ли?

Он, вероятно, мог бы это сделать — нет… он определённо мог бы, если бы это было сочтено необходимым. Вероятно, без всякого уважения к морали, справедливости или военному праву.

— Мне не нужно ваше доверие. Вы вольны верить, что я просто какой-то безнадёжный злодей, который подожжёт мир. Бессердечный монстр, с которым нельзя договориться.

Он был монстром. Монстром, который принёс пламя войны в Ильдоа.

— Или вы можете верить, что всё это — отчаянный блеф старика, который просит вас сражаться против мира вместе с ним. В любом случае, вы вольны попытаться сразиться с нами по-старинке.

Генерал, вероятно, видел насквозь отчаянную попытку Каландро казаться спокойным. Монстр встал с учтивой бравадой, неся маленькую коробку, когда подошёл к полковнику.

— Я скажу вам, мой ильдоанский друг, который когда-то был нашим союзником, а теперь наш враг. Вы вольны делать всё, что хотите. Империя будет уважать любое решение, которое примет Ильдоа. Таким образом, мы примем условия вашего прекращения огня.

— Что? Вы примете все условия?..

— Но конечно. Мы здесь, чтобы вести войну правильно. Должен сказать, это были довольно успешные переговоры. Хорошая работа, мой друг. Будь то союзник или враг, я ценю ваше желание вести эту войну как настоящий джентльмен.

Сказав это, генерал положил коробку с сигарами на стол перед Каландро.

— Я вижу, вам нужно идти. Я вас провожу.

Это был способ полковника Дегуршаф сказать полковнику, чтобы он убирался к чёрту.

Чистый кислород, который вошёл в его лёгкие, как только он покинул лагерь, был таким невероятно сладким. Каландро быстро договорился, чтобы его отчёт был отправлен по телеграфу. Как только он закончил писать, он прошептал вслух: «Этот монстр…»

Единственное, что в нём было человеческого, — это его внешность.

Его логика, его хитрость и его раздвоенный язык должны были быть признаками дьявола.

— Империя…

По его спине продолжали бежать мурашки.

— Война… создала этого монстра?..

Таня здесь, чтобы присутствовать на встрече своего начальника с важным деловым партнёром. Человек, занимающий высокое положение, поручил бы такое задание только тому, кому он очень доверяет, по большей части. Это означает, что присутствие Тани на переговорах с полковником Каландро, вероятно, является хорошим показателем оценки её начальником. Тем не менее, это не обязательно повод для празднования. Видите ли, быть вызванной для выполнения такого задания означает, что Таня глубоко укоренилась в этой организации.

Для того, кто в настоящее время рассматривает возможность смены работы, это сложное положение.

— Спасибо за вашу бдительность во время нашей встречи с полковником Каландро.

Тем не менее, это прекрасная возможность для Тани узнать, что на самом деле чувствует её начальник.

Это означает, что это идеальный момент, чтобы воспользоваться возможностью, проявив признательность и поделившись небольшим легкомысленным разговором.

— Я получила определённое удовольствие. Кстати, что вы думаете о здоровье полковника? Он выглядел ужасно бледным во время переговоров. Я лишь надеюсь, что здесь не сезон гриппа.

В зимние месяцы нет ничего необычного в том, чтобы подхватить грипп.

Мой начальник отвечает понимающим кивком.

— Я считаю, что у него может быть случай здравого смысла. К счастью для нас, мы полностью к нему иммунны, так что беспокоиться не о чем.

— Вы думаете, вы, возможно, немного переборщили с угрозами?..

— Я лишь констатировал очевидное.

Таня кивает в знак согласия, сдерживая свои недоверчивые замечания, как и подобает хорошему подчинённому. Не было никакой возможности избежать того, чтобы быть застигнутой врасплох поездом мыслей своего начальника. Подумать только, что кто-то может заглянуть так далеко в то, что станет со страной после войны.

Это перспектива, которая уже учла почти все события, приведшие к этому моменту. Было бы немного понятнее, если бы он тоже был из другого измерения. Точно так же, как в холодной войне, Федерация и Соединённые Штаты, вероятно, будут в разногласиях друг с другом после окончания этой войны. Сила, которая сыграет наибольшую роль в прекращении этой войны, будет иметь огромное политическое влияние, когда дело дойдёт до решения нового мирового порядка.

Тот факт, что мой начальник обладает предвидением, чтобы понять императив недопущения того, чтобы коммунизм стал единственным победителем этой войны, просто невероятен. Я действительно впечатлена.

Даже как человек из другого мира, я испытываю глубокое уважение к видению будущего генерала Зеттюра. Он действительно удивительный начальник.

Если бы я могла получить рекомендательное письмо от такого человека, это было бы настоящим активом для начала моей второй карьеры.

Если бы мы только жили в обычном обществе.

Я уверена, вы были бы из тех великодушных людей, которые с комфортом провожают своих подчинённых.

— Что-то не так, полковник?

— Ничего, сэр. Я просто напоминала себе, какой вы невероятный.

— Посмотрите на меня, подполковник. Вы видите где-нибудь хвост? Я всего лишь человек. У меня ведь нет раздвоенного языка, не так ли? Я просто обычный, честный человек.

— Вы также и Зеттюр, сэр.

Похоже, ему понравился мой ответ, генерал Зеттюр улыбнулся.

— Надеюсь, в будущем это будет означать «дьявол». Я буду молиться, чтобы так и было.

Он кажется очень довольным собой.

Быстрый, умный ответ всегда стимулирует ум.

Если имя Зеттюр станет нарицательным, то, должно быть, есть на что надеяться.

— Наши будущие перспективы кажутся весьма захватывающими, не так ли? Вы не должны слишком хвалить старика, подполковник. Я доволен тем, что оставлю свой след в истории как величайший враг мира.

— Я думаю, это для вас само собой разумеется, сэр.

Таня говорит это из места досады. Но для генерала Зеттюра, который полностью посвятил себя выбранному пути, это, по-видимому, высшая похвала, на которую он мог надеяться.

Я уверена, это прозвучало так, будто я даю своё благословение.

Что объясняет, почему генерал Зеттюр хочет поделиться своим восторгом с Таней.

— Ха-ха-ха-ха-ха, можно только надеяться! С нетерпением ждите этого, подполковник. То же самое касается и вас. Вы могли бы оставить свой след в истории самым грандиозным образом. Давайте вырежем наши имена в истории вместе.

К сожалению для моего восторженного начальника, у меня мало желания присоединяться к нему в этом конкретном начинании.

— У меня нет намерения оставлять свой след в истории.

— Слишком поздно для этого… Любые книги, которые стоит прочитать, обязательно будут содержать язвительные комментарии о нас.

Он хочет, чтобы нас увековечили как символы ненависти, которых добрые люди будут бояться до конца времён?

Он, должно быть, шутит.

Это может быть приемлемо для такого патриота, как генерал Зеттюр, но для такого индивидуалиста, как Таня, это чувство непостижимо.

— Это ужасное будущее, которого стоит ждать.

Если моё имя когда-нибудь появится в книге, я хочу, чтобы это было как у известного автора.

Это тот момент, когда я вспоминаю о прошлом обещании, которое я однажды дала. Это не должно было быть чем-то большим, чем просто игривые слова.

Но по сравнению с генералом Зеттюром, генерал Рудерсдорф был таким вдумчивым человеком. Не так уж много начальников, которые рекомендовали бы своим сотрудникам жить на гонорары!

— Кстати о книгах, генерал Рудерсдорф должен был спонсировать иллюстрированную книгу, которую я собиралась написать после войны. Это, к сожалению, то, что теперь никогда не осуществится.

— Иллюстрированную книгу?

Таня кивает своему начальнику, который был удивлён внезапным замечанием.

— Это будет история о бедной девочке, мне, которая боится войны. Генеральный штаб собирался её финансировать. Он в шутку пообещал опубликовать книгу о бедной маленькой Тане. Я надеялась нацелиться на дом с детьми, которые желают мира.

— Рудерсдорф? Он согласился на такое занимательное деловое предприятие?

Таня кивает с серьёзным выражением.

— Я надеялась однажды жить исключительно на гонорары от своих бестселлеров.

— Жизнь не всегда идёт по плану, не так ли?

Конечно, нет, — думаю я, соглашаясь, и глубоко вздыхаю.

— Я всегда спрашиваю себя, как всё так получилось.

— Я чувствую то же самое, подполковник. — Генерал Зеттюр показывает несколько одинокое выражение, прежде чем продолжить. — Но именно поэтому я решил выковать свою собственную судьбу. Я буду торжественно выполнять свой долг, как и любой хороший человек.

— Каков ваш план?

— Мы сконцентрируем наши дивизии. Обеспечим локальное превосходство. Применим мобильную войну. Вы можете ожидать хороших результатов, подполковник. У нас двадцать две дивизии, действующие в Ильдоа.

Это сверхсекретная информация, которой он небрежно делится… Хотя, я полагаю, обычная информация меркнет по сравнению с истинными намерениями генерала Зеттюра.

Солдат в Тане глубоко задумывается о плане, который Зеттюр спокойно изложил ей.

— Можно также сказать, что у нас всего двадцать две дивизии. Хотя я полагаю, двадцать две — это впечатляющее число, учитывая состояние войны.

Генерал Зеттюр улыбается Тане, когда она делится своим экспертным мнением.

— Если Ильдоа удастся мобилизовать всю свою армию… У них будет где-то в районе ста сорока дивизий, если мы смотрим исключительно на цифры.

— Это соотношение семь к одному с точки зрения нашей разницы в живой силе. Генеральный штаб, конечно, неразумен, чтобы противопоставить Имперскую армию врагу, в семь раз превосходящему её по численности.

— Вы не из тех, кто так говорит, полковник. Нужно ли мне напоминать вам, кто отвечал за Дакию?

— Я была довольно озорной в своей юности. Мало того, но сражаться с силами Великого княжества было больше похоже на стрельбу по мишеням, чем на настоящую битву.

— Это верно. Дело было не в количестве их солдат, а в их качестве. То же самое будет верно и для Ильдоа.

Я бы не была так уверена… И я делюсь этими подозрениями с генералом Зеттюром.

— Позвольте мне подробно изложить свой опыт столкновения с ними до сих пор, сэр. Силы Ильдоа намного превосходят то, с чем мы столкнулись в Дакии.

— Это будет верно для сил, расположенных на их границе, и, возможно, вдоль их побережья.

Генерал Зеттюр приятно потирает подбородок, прежде чем пожать плечами.

— Но мобилизация резервов — это не то, что можно сделать за одну ночь. Скажите мне, наша армия придерживалась графика?

Это, конечно, напоминает мне, что наша армия на самом деле не смогла придерживаться своего графика. Как обычно.

Даже идеальные планы мобилизации всегда находят способ сойти с рельсов.

Это касается и Империи, у которой был железнодорожный график в порядке благодаря планам гражданской войны. Это убедительный аргумент, но с Ильдоа, которая далеко не так измотана, как Империя в настоящее время…

— Вы считаете, что в плане мобилизации Ильдоа будут дыры, как и в нашем?

— Моя догадка, что их армия сейчас в тяжёлом положении. Их снаряжение — самое современное. Если им удастся мобилизовать нужных людей, они, возможно, смогут собрать пятьдесят пять дивизий боеспособных солдат. Согласно тому, что можно почерпнуть из докладов полковника Лергена, силы, которые у них есть на передовой, довольно ограничены.

Предположительно, более половины из ста сорока дивизий Ильдоа — просто для показухи.

По сравнению с этим, все двадцать две дивизии Империи готовы к бою.

Что делает соотношение сил два к семи.

У Империи явное преимущество, когда дело доходит до реального боевого опыта. Кроме того, мы действительно пользуемся тем, что можно признать ограниченным превосходством в воздухе, и мы уже проникли в несколько ключевых точек их оборонительной линии благодаря нашей внезапной атаке. Учитывая всё это, победа не невозможна.

И хотя это технически выполнимо, это тот момент, когда Таня должна возразить своему начальнику.

— Даже если их силы просто для показухи, они должны быть в состоянии быстро создать и поддерживать элементарную оборонительную линию. Посмотрите не дальше, чем на восточный фронт, для реального примера. Мы все слишком хорошо знакомы с их способностью сколотить наспех оборонительную линию даже в поражении.

Солдаты, которых может призвать враг, далеки от идеала — они едва могут двигаться в тандеме друг с другом.

Но что, если разношёрстная банда, с которой мы собираемся сражаться, полностью привержена защите своей страны? Я могу сказать ответ, просто посмотрев на первого лейтенанта Тоспана. Если бы он получил приказ защищать свой пост, серьёзный офицер, как он, стоял бы и сражался, пока новые приказы не потребовали бы от него отступления.

Как бы мне ни было трудно это понять, этот человек обладает духом истинного патриота.

— Человек — это животное, готовое умереть за свою страну. Пока они могут стрелять из ружья, они могут представлять угрозу.

— Для оставшихся семидесяти дивизий было бы похвально, если бы они смогли хотя бы удержать свои позиции с ружьями. Львиная доля — не более чем призывники, вынужденные служить.

Генерал Зеттюр отмахивается от замечания Тани, что заставляет её высказать новое, искреннее беспокойство.

— Эти семьдесят дивизий, однако, всё ещё являются частью более крупной организации. Их патриотизм и любовь к родине могут привести к безрассудной стойкости.

— Полковник, вы предполагаете, что семьдесят дивизий будут обладать какой-либо реальной силой сдерживания.

«Верно», — думаю я с кивком.

— Если у них есть персонал, необходимый для командования дивизиями, то можно будет быстро мобилизоваться. Хотя настоящая мобильная война может быть невозможна, они, безусловно, смогут удержать линию. С их постоянной армией в качестве ядра, они могут даже совершать контрнаступления.

Они, в некотором смысле, похожи на боевую группу «Саламандра». С воздушными магами в качестве ядра, их подразделение могло выполнять миссии на временной основе. Это правда, что линия фронта Ильдоа дезорганизована… но это только потому, что их линия рухнула под нашим первым натиском.

— Что заставляет вас думать, что у них есть такая возможность?

— Пока у врага есть структура для объединения дивизии, они могут удержать линию. Всё, что им нужно сделать, — это вложить ружья в руки резервистов и разместить их на базах и в деревнях.

Лёгкий смешок генерала Зеттюра на совет Тани, основанный на опыте, заставляет её придумать новую, искреннюю озабоченность.

— Ха-ха-ха, так вы ставите на то, что армия Ильдоа сделает это со своими дивизиями?

— Что ещё они могут сделать? Я считаю, что у них есть свои многочисленные командные центры дивизий по какой-то причине, и какая ещё может быть причина, кроме внутренней обороны?

— Это посты.

— Простите, сэр?

Возможность, выходящая за рамки моего самого смелого воображения, застаёт меня врасплох.

— Так их дивизии, вместо того чтобы представлять собой боеспособные подразделения… это просто посты?

— Может быть, для такого заслуженного солдата, как вы, это трудно понять, но вы удивитесь, сколько проблем может возникнуть из-за высокопоставленных офицеров, которые хотят остаться в армии.

Для кого-то вроде Тани, которая отчаянно пытается сменить карьеру, нет ничего привлекательного в таком посте, когда она изо всех сил пытается покинуть компанию. На самом деле, теперь, когда я об этом думаю, армия — это что-то вроде бейсбольной команды, которая не разрешает свободные контракты.

Имеет ли игрок, который хочет стать свободным агентом, ту же точку зрения, что и игрок, который хочет продлить свой контракт, несмотря ни на что? Конечно, нет.

— В Ильдоа большое количество офицеров. Теперь, чтобы иметь достаточно мест для всех них… им понадобится, что… семьдесят? Сто сорок дивизий? Но что, если всё, что им было нужно, — это командный пункт?

— Я поражена. У них нет ни солдат, ни оружия, но они всё ещё имеют наглость называть себя командирами?

Я видела менеджеров без прямых подчинённых раньше, но подумать только, что когда-нибудь будет командование без войск!

Генерал Зеттюр одаривает Таню утешительной улыбкой.

— Давайте начнём издеваться над слабыми, полковник.

— Просто отдайте приказ, сэр.