Онлайн чтение книги Военная хроника маленькой девочки The Saga of Tanya the Evil
13 - 1 Конец начала

1 ЯНВАРЯ 1928 ГОДА ПО ЕДИНОМУ КАЛЕНДАРЮ, ИМПЕРСКАЯ СТОЛИЦА

В этот конкретный день, в рамках своих общественных обязанностей как высокопоставленный правительственный чиновник, советник Конрад присутствовал на новогодней вечеринке.

Для такого прагматика, как Конрад, напиваться вином и общаться с гостями на таком высокомерном банкете было малопривлекательно. Если бы это зависело от него, он бы предпочёл вообще не появляться.

Прежде всего, он находил это отвратительным.

Они были на войне. Империя была серой и пепельной. Сама идея появиться на такой показной весёлой и пьяной вечеринке с улыбкой! В такое время!

Разрыв между реальностью и этим фарсом заставлял Конрада хотеть блевать. Если бы у него когда-нибудь появилась такая возможность, он бы хотел спросить того, кто организовал это мероприятие, было ли это задумано как изощрённая форма пытки.

Но были обязательства, которые шли с его должностью. Высокопоставленные чиновники в Министерстве иностранных дел должны были выполнять определённые роли. Это, естественно, включало обязательное посещение новогодних мероприятий Императорского двора.

Вот почему Конрад неохотно потягивал плохое вино и терпел эту отвратительную атмосферу с улыбкой на лице.

Его военные коллеги были так же обязаны.

На самом деле, поскольку нация была на войне, присутствию военных придавалось гораздо большее значение, что делало их посещение ещё более обязательным.

Такова была их участь в это утро 1 января. Посещение было обязательным, независимо от того, насколько они предпочли бы иное.

И к полудню это будет включать в себя вдохновителя Имперской армии и высокопоставленного заместителя директора Службы тыла в Генеральном штабе, человека, чьё присутствие внушало страх в самых бюрократах Министерства иностранных дел, в которых была вложена система — самого генерала Ганса фон Зеттюра.

Зеттюр, казалось, был одним из немногих членов Империи, кто всё ещё видел надпись на стене. Он встретил утро Нового года с недовольным выражением на лице.

Однако для офицеров всегда было крайне важно помнить, как они выглядят в глазах своих подчинённых. Как глава Генерального штаба, Зеттюр осознавал, что каждое его слово было объектом общественного внимания.

Люди, занимающие важные посты, постоянно находились под наблюдением на предмет признаков изменений в каждом их поступке и действии. Это объясняло, почему офицеры с долгой военной карьерой, как правило, были так дисциплинированы.

Несмотря на то, что был Новый год, в утренней рутине Зеттюра не произошло никаких заметных изменений. Он встал в то же время, что и обычно, и выпил свою обычную чашку кофе, чтобы начать свой день, просматривая доклады, представленные ему дежурным персоналом. Единственным отличием был вкус его кофе, который внезапно улучшился, так как он был привезён из Ильдоа.

Это было совершенно недраматичное начало дня. Эта привычка была в нём укоренена. Хотя он и не показывал этого, из-за функции Императорского двора, которую ему скоро придётся вытерпеть, Зеттюр считал этот день тёмным.

Жизненная сила Империи утекала из её вен, как песок сквозь песочные часы. Это было не время для экстравагантных и преувеличенных вечеринок. Или, может быть, это было именно то время для таких вещей. Неспособность Зеттюра судить о том, чего требовал момент, оставляла его ещё более недовольным.

— Самое раздражающее — это то, что я могу сочувствовать.

Беспокойство. Именно беспокойство больше всего съедало людей.

Неопределённость была ужасной вещью. Она ограничивала мысли, заставляла людей терять веру в себя и приводила к спиралям несчастья и самобичевания.

Как только такой страх поселялся внутри человека, справиться с ним в лоб было сложной задачей. Даже для имперских штабных офицеров, от которых ожидалось, что они будут стоять прямо и решительно и помнить, что глаза их подчинённых всегда на них.

— Стареть — это ужасно…

Зеттюр взял сигару, которую только что собирался положить в рот, вернул её в нагрудный карман и отогнал зарождающееся беспокойство, нарастающее в его груди, тщетным вздохом.

Дышать было трудно.

Каждый его вздох был как пытка. То, чего он хотел больше всего, — это сбежать из этого места. И если бы не его положение, он бы сделал это немедленно. Однако мышцы его лица оставались застывшими в идеальной улыбке.

Что ещё он мог сделать? Не было никаких обстоятельств, которые позволяли бы видному штабному офицеру ходить с хмурым лицом, тем более на весёлом новогоднем банкете, устроенном императорским домом.

То, чего требовала текущая ситуация, — это улыбка, смелая и уверенная. Аффектированный, тщеславный нигилизм.

Как прискорбно. Зеттюр чувствовал, как внутренне усмехается над безвкусицей столицы в этот Новый год. Он полагал, что прежде, чем появится тень гибели, должен быть свет, чтобы её отбросить.

Солнце начинало садиться над Империей, и атмосфера на этом новогоднем банкете была такой же странно весёлой — даже безумной — как и война была ужасной. С дамами и господами, одетыми в свои лучшие наряды, банкетный зал и внешний мир были как ночь и день. Гости оставили свои тревоги за дверью, полные хорошего настроения и намеренные не более чем наслаждаться моментом.

Это был ослепительный придворный ритуал. Платья, драгоценности, люстры.

— Похоже, вся красота Империи собралась в этой комнате.

Ослепительная, бесконечная коллекция света. Даже пузырьки в шампанском, наливаемом снующими официантами, казалось, соревновались за изысканное внимание к деталям. Присутствующие сыновья и дочери переполнялись зарождающимся сиянием молодости, и смех раздавался по всему залу, как будто всё было здорово и счастливо.

Естественно, дети важных семей были не единственным центральным элементом этого события.

Различные влиятельные и важные фигуры, присутствовавшие на мероприятии, постарались одеться в свои лучшие наряды — наряды, специально предназначенные для таких случаев. Генерал Зеттюр тоже был неотъемлемой частью этих любезностей.

Его одежда — безупречно выглаженная формальная одежда высшего класса — была лишь началом. Изысканно отполированные медали сверкали на его груди, а военная сабля, пристёгнутая к его поясу, была великолепна в своём убранстве. Даже его ноги не оставляли желать лучшего, так как его военные сапоги были отполированы до зеркального блеска. Генерал выглядел так, будто он только что сошёл с картины, само воплощение величественного имперского командира.

Он был впечатляющим и могущественным, именно то, чего ожидали от солдата Империи. Его внешний вид был тщательно продуманным представлением нации, армии и Генерального штаба.

Это были бы поразительные фотографии, если бы кто-то их делал.

Скрывая своё флегматичное «я» за улыбкой, генерал Зеттюр замедлил свои шаги, которые становились слишком быстрыми, и медленно представился влиятельным людям в толпе.

Он находил эту трату времени раздражающей.

Насколько Зеттюр был обеспокоен, каждая секунда была бесценна. Подавление на юге, бдительность на востоке, воздушные бои на западе — все три были источниками неопределённости. Честно говоря, у него просто не было времени тратить целый день на светские любезности на каком-то новогоднем банкете.

Но вся Империя была охвачена беспокойством в данный момент. Люди жаждали уверенности в победе. Главы армии не могли позволить себе показывать своё собственное беспокойство в такое время.

Зеттюру не оставалось ничего другого, кроме как продолжать демонстрировать вечеринке оптимистичное лицо, величественное и уверенное в победе. Он продолжал ходить по комнате в такой манере. Однако неожиданные встречи были неизбежны. Несколько видных деятелей, с которыми Зеттюр был знаком, собрались за одним столом, и, естественно, Зеттюр не мог просто их проигнорировать.

— Ну, здравствуйте. С Новым годом вас всех. Как поживаете?

Высокопоставленные военные чиновники, имперские сановники, бюрократы и члены знати. Фундаментальный факт того, что они были на войне, практически заставил их собраться на придворном собрании, подобном этому, в дружеском притворстве «досуга».

— Прошло довольно много времени с нашей последней встречи. Я надеюсь, за этим столом найдётся место для таких старых костей, как я.

Зеттюр сел, присоединившись к их кругу и приятно болтая.

Впечатление, которое он хотел оставить у присутствующих, было расслабленным, даже уверенным. Ему нужно было быть самим воплощением победы и не позволять им видеть ни намёка на трепет или внутреннее смятение, никаких мыслей о поражении. Даже непреднамеренно. Ему нужно было играть полного дурака и сеять ложную надежду на своём пути.

Это то, чего хотели бы все, окажись они в таких же шатких обстоятельствах — могущественного спасителя, пришедшего, чтобы рассеять их страхи. Понимая, что именно эту роль от него ожидали, слишком человечный Зеттюр не имел иного выбора, кроме как подавить грубое беспокойство, кипевшее в груди, и полностью посвятить себя своей роли — Зеттюра-хвастуна, Зеттюра-экстраординарного.

— Тост!

— За генерала Зеттюра!

Устойчивый хор оптимистичных возгласов обрушился на генерала Зеттюра от проходящих мимо гостей. Его долгом как офицера было неторопливо и элегантно поднять свой бокал в ответ.

— Спасибо, спасибо. Вы слишком добры.

Офицеры всегда были под прицелом. Это было одно из первых, чему Зеттюра учили в кадетской школе. Только никто не сказал ему, что за каждым его движением будут следить не только сослуживцы.

Они были ужасными учителями.

Ужасная эпоха.

Ужасная реальность.

— Я был очень впечатлён вашей кампанией в Ильдоа в прошлом году. Пока у нас есть ваша наступательная мощь, угрозы, окружающие Империю, должны оказаться легко преодолимыми.

— Нет, нет, истинная ценность генерала Зеттюра заключается в его логистическом опыте. Пока вас не было, генерал, был абсолютный хаос, но теперь всё наконец-то снова идёт гладко.

— Ситуация с Федерацией также стала намного стабильнее благодаря вашим вмешательствам. Похоже, наша победа лежит на ваших плечах, генерал!

Решение. Это то, чего они все требовали. Генерал отвечал на каждый голос с улыбкой на лице.

— Генерал, мы на вас рассчитываем!

— Генерал, да сопутствует вам удача в бою!

— Генерал, это будет тот самый год!

Будущее было неопределённым, и их собственные судьбы оставались столь же туманными. Им требовалось чудесное вмешательство, чтобы рассеять этот страх. Фигура для поклонения.

Генерал Зеттюр поднял свой бокал и на мгновение замолчал, прежде чем заговорить.

— За нашу победу!

— За победу!!

Они, вероятно, верили в это, каждый из них. В победу. Победа придёт в конце. Слабо, да, но генерал не собирался над ними смеяться. Он слишком хорошо понимал человеческую природу. Когда-то он тоже цеплялся за панацею победы.

Надежда на победу была сильным наркотиком.

Для любого, кто каким-то образом сумел проснуться от этого сна и освободиться от своей зависимости от победы, мир стал бы местом циничного развлечения, извращённого до жестокости.

Зеттюр встал и начал ходить по комнате, словно чтобы насладиться вечеринкой. Гости, казалось, полностью отдались развлечениям. Империя была на войне, но генерал не мог найти даже малейшей тени раскаяния в проведении такого пышного банкета.

Так было не всегда.

В начале войны, когда дело доходило до новогодних вечеринок и других мероприятий, слово на устах у всех в столице было «сдержанность». Это чувство, вероятно, тоже было искренним. Но по мере того, как разрушение Империи начало маячить на горизонте, те же самые люди начали настаивать — с лицами, серьёзными, как камень — что сейчас, в такое время, нужна была великолепная экстравагантность, чтобы прогнать пессимизм. Трудно было не смеяться над абсурдностью этого.

— В такое время, действительно.

Люди могли это отрицать. Они могли протестовать. Но в глубине души люди всегда искали способы изгнать свою неуверенность.

— Люди — поистине удивительные существа.

Странные существа, неспособные быть полностью честными с собой. Всегда нуждающиеся в каком-то циничном наслаждении, чтобы поддерживать себя.

— Сегодняшнее наслаждение даёт энергию на завтра. Но, возможно, завтра будет солнечно. Может, это не так глупо, как звучит.

«Пока вы не знаете, какая цена будет заплачена», — саркастически добавил про себя генерал Зеттюр.

Цена растраченного сегодня.

Время было чрезвычайно редким активом. Независимо от того, насколько вы были скупы с ним, его никогда не было бы достаточно. И всё же самые важные люди Империи собрались на этой новогодней вечеринке с явной целью потратить время.

Сколько из них это понимали? Был по крайней мере один. Тот, кто, к добру или к худу, мог видеть надпись на стене.

В тот день советник Конрад неохотно появился на новогоднем банкете двора. Советник Конрад был и дипломатом, и высокопоставленным чиновником в Министерстве иностранных дел.

Конрад, карьерный бюрократ аристократического происхождения, был настолько типичен, что люди, подобные ему, почти стали клише в Рейхе. Таким образом, несмотря на свои личные сомнения, Конрад легко нацепил на лицо идеальную улыбку. Его язык двигался красноречиво, движимый источником энергии, отличным от его сердца.

— С Новым годом!

Советник позаботился о том, чтобы встретить каждого гостя, которого он встречал, вежливым, сезонным приветствием. Однако люди могли быть чувствительными. В зависимости от времени и места, даже вопрос, такой безобидный, как «Вы в порядке?», мог быть сочтён навязчивым и заставить кого-то отстраниться. И всё же, если вы заставляли их чувствовать себя проигнорированными, это также могло создать разрыв.

Важно было всегда подбирать слова к конкретному человеку.

Советник Конрад был хамелеоном. Хотя внешне он больше походил на ленивца.

Фундаментальная основа светского этикета заключалась в том, чтобы никогда не заставлять людей чувствовать себя неловко. Как дипломату, было важно быть чрезвычайно искусным в этом навыке. Быть приветливым. Изысканным, но весёлым. Поддерживать намёк на восторг в уголках рта, даже когда ситуация была неприятной. Особенно когда ситуация была неприятной.

Несмотря на опасения, которые он испытывал в глубине души, Конрад выглядел во всех отношениях беззаботным светским львом, весело прогуливаясь по великолепному залу. Время от времени он замечал другого гостя с такой же, слегка натянутой улыбкой на лице, но эти встречи не приносили большего облегчения, кроме как на короткое время задаться вопросом, насколько далеко вперёд видел этот другой человек.

Вот почему в тот момент, когда он увидел знакомое лицо, Конрад был очень искушён блеснуть циничной улыбкой. Его самой первой мыслью было, что это было похоже на то, как смотреть в зеркало.

Это был не кто иной, как само олицетворение имперской победы, генерал Ганс фон Зеттюр, окружённый толпой людей. В данный момент генерал находился в осаде, зажатый дураками с соломой в головах. Излишне говорить, что генерал Зеттюр поддерживал идеальную маску этикета, несмотря на своё окружение.

Оглядевшись, советник Конрад не мог не усмехнуться болезненно.

— Я вижу несколько знакомых лиц в этой толпе. И о, вот ещё несколько!

В отличие от этой ностальгической фразы, Конрад внутренне ворчал. Люди в нашей сфере — как акулы.

Он только что заметил нескольких дипломатов, которые прибыли из нейтральных стран. Было хорошей идеей пообщаться с ними. В конце концов, заводить знакомства и налаживать связи — это работа дипломата. В некотором смысле, можно сказать, что эти нейтральные дипломаты служили доверенными гончими для воюющих наций, ходя туда-сюда, чтобы беззастенчиво вынюхивать любую услугу, которую можно было бы получить.

Естественно, величайшим призом для таких людей была любая информация, которую можно было бы продать за высокую цену. Другими словами, вместо того чтобы тщетно испытывать свою удачу с Его Императорским Величеством — который лишь ненадолго появился в начале мероприятия — было гораздо разумнее потратить время на то, чтобы вынюхивать вокруг человека, который был де-юре боссом, генерала Ганса фон Зеттюра. Это дало бы им больше шансов получить необходимую информацию. Это было практически законом природы.

Вот почему генерал, казалось, был так популярен среди гостей из различных иностранных государств. Большинство ждали поблизости с острыми глазами, чтобы уловить какой-нибудь проблеск того, что мог бы выдать один из, возможно, самых важных людей в Империи, как только он устанет от общения со своими соотечественниками и его силы вежливости начнут иссякать.

Для дипломата такие обязанности были неизбежной частью работы, но для военного это были утомительные побочные задачи. Конрад не мог не сочувствовать генералу. Он на месте принял решение сыграть клоуна и прийти на помощь Зеттюру. Как человек человеку.

— Ну, здравствуйте, здравствуйте! Как вы все сегодня поживаете? И с Новым годом вас всех. Если бы я знал, что здесь собралось столько знакомых лиц, я бы пришёл раньше! Так рад вас видеть, так рад вас видеть, вы не возражаете, если я присоединюсь?

Конрад громко позвал знакомых сановников, опираясь на их отношения как коллег-дипломатов. Очевидно, они едва ли могли его проигнорировать.

— Это ли не советник Конрад! С Новым годом вас.

— Да, да, с Новым годом. Ну, что это? Почти кажется, что в вашем шампанском не осталось ни одного пузырька. Стыд нам, подавать гостям выдохшееся шампанское. Как неловко.

— Ваше внимание очень ценится, советник Конрад. Но правда в том, что мы нашли аромат таким ностальгическим, что просто слишком долго им наслаждались. Похоже, мы также отвлеклись на оживлённую беседу. Как стыдно. Пожалуйста, вы не должны винить официантов.

Укол, укол, укол.

Если бы можно было добавить второй аудиоканал, слушатели могли бы услышать, как Конрад говорит что-то вроде этого: «Вы, должно быть, замышляете что-то недоброе, сидя здесь так долго, что ваше шампанское выдохлось». И за притворным ответом «ностальгия» последовал тщательно продуманный ответ другого дипломата: «Мы давно не видели шампанского в вашей стране. Империя, должно быть, на шаткой почве, если она больше не может поддерживать стабильные поставки предметов роскоши…»

После этого нежного словесного фехтования они обменялись несколькими изящными любезностями, прежде чем попрощаться и разойтись. Хотя ни один из них не одержал верх над другим, советник Конрад одержал впечатляющую тактическую победу, разогнав дипломатов, которые собрались вокруг генерала Зеттюра, как гиены.

Словно он ждал подходящего момента, генерал Зеттюр фамильярно помахал рукой и заговорил сердечным голосом, который на удивление хорошо разносился.

— Это же вы советник Конрад?

Это был фарс, но генерал вёл себя так, будто только что заметил Конрада. Конрад понял, но ответил ему тем же.

— Ну! Это ли не сам генерал Зеттюр!

Конрад принял позу почтения, словно чтобы извиниться за то, что так долго не приветствовал его, предложив формальный поклон, который был почти до смешного правильным.

— Генерал Зеттюр, Ваше Превосходительство, я желаю вам счастливого Нового года.

— Ну, советник Конрад. Может, мне сегодня тоже следует обращаться к вам «Ваше Превосходительство», в соответствии с придворным этикетом?

При данных обстоятельствах эта забота о положении почти казалась шуткой. Но тем более советник Конрад должен был ответить изящным поклоном. Это был его долг, как члена аристократии.

— Сейчас — повод, но как будет угодно Вашему Превосходительству.

— Ха-ха-ха. И, возможно, и для других случаев?

Несмотря на небрежную манеру его комментария, это был на самом деле довольно острый ответ.

— Да, ну, это Новый год. В повседневной жизни легко забыть о традициях. Мы должны сами решать, хотим ли мы чтить традиции. И в такие моменты даже притворство может быть занимательным.

— Да, вы абсолютно правы. В такие моменты, действительно.

Улыбающийся генерал взял у проходящего мимо официанта саблю для шампанского и, в классическом стиле, отсёк горлышко одной из бутылок шампанского. Это было элегантное зрелище, и сам генерал был само воплощение изысканности.

Игнорируя возбуждённую толпу, раздавая бокалы, предоставленные внимательным официантом, генерал Зеттюр поднял свой бокал.

— За советника Конрада!

Генерал был прямолинейным человеком, который обычно не проявлял и намёка на пышность. Но, намеренно расслабившись для вечеринки, генерал Зеттюр проявил естественную изысканность таким образом, что это было несравненно.

— Спасибо, Ваше Превосходительство. Я бы тоже хотел поднять бокал в вашу честь, но я уверен, что вы уже устали от шампанского.

— Спасибо, советник Конрад. Ваша забота достойна восхищения.

Да, да, нет, конечно. Двое обмениваются чрезмерно вежливыми любезностями. Советник поклонился, извиняясь за «вызванный шум» и за «вторжение в разговор». Когда он это сделал, генерал Зеттюр протянул руку, словно говоря: «Ничего страшного».

— Мои извинения за то, что я отнял у вас столько драгоценного времени…

— Ерунда. Я здесь сейчас. Я могу позволить себе забыть о своих военных обязанностях на один день и отпраздновать Новый год. Не беспокойтесь о старике, как я. Подумайте о себе.

Однако доброта была трогательной, и Зеттюр слегка кивнул в знак признания.

Осушив свой бокал, генерал Зеттюр вернул его одному из официантов и снова крепко пожал руку советнику Конраду, прежде чем проводить его.

— Спасибо, мистер Конрад. Хорошего вам года. И берегите своё здоровье, хорошо? В конце концов, будущее за нами.

Внезапно генералу Зеттюру пришла в голову мысль. Он достал ручку и небрежно начал что-то черкать на лежащей рядом бумажной салфетке.

Там было написано: «Восходящая заря близка — однако, скоро последует Утренний свет». Восклицание, которое нельзя было произнести вслух. Прочитав это, Конраду стоило всего, чтобы его выражение лица не изменилось.

Однако…

Сколько времени потребуется, чтобы солнце снова взошло над отечеством? Это произойдёт. В конце концов… хотя не было никакой возможности узнать, будут ли они оба рядом, чтобы это увидеть.

— Ваше Превосходительство, пожалуйста, берегите себя.

В ответ генерал усмехнулся и снова крепко пожал ему руку. Это было просто рукопожатие. Но Конрад не мог не чувствовать, что самый существенный обмен, который у него был в тот день, содержался в этом простом жесте.

Пустые формальности. Мелочные обязательства. За ними лежала искренняя, сердечная благодарность.

Это был возвышенный обмен, переполненный человечностью. Что, возможно, и объясняло, почему Конрад в частном порядке решил на одну ночь выступить в роли москитной сетки для генерала Зеттюра. Он решил сделать это исключительно из доброй воли и без ожидания чего-либо взамен, что было для него редкостью.

Как раз, когда Конрад пытался привлечь спонтанную толпу…

— С Новым годом, мистер Конрад. Пусть отношения между нашей страной и Империей будут такими же мирными в этом году, как и раньше.

Лицо Конрада едва не дрогнуло, но он сумел прийти в себя и скрыть своё волнение улыбкой. При всём уважении, он едва ли заслуживал таких формальностей. Однако, когда он заметил человека, который говорил, он понял, что это был кто-то в очень особом положении. У Конрада не было иного выбора, кроме как поддерживать свою маску.

— Ну, это ли не Его Превосходительство, почётный консул Торм. И его очаровательная жена тоже!

Советник Конрад продолжал играть свою роль, ведя себя более удивлённо, чем он чувствовал, чтобы скрыть свой настоящий шок. Однако почётный консул был способным человеком. Несмотря на все усилия Конрада, он, вероятно, видел его насквозь.

Консул и его жена носили наклеенные улыбки. Так тому и быть. У Конрада не было иного выбора, кроме как поднять белый флаг, признавая, что любое сопротивление этой паре ветеранов было бесполезно.

— С Новым годом. Я могу лишь надеяться, что дружба между нашими двумя нациями будет продолжать расти в этом году.

— Спасибо, мистер Конрад. Хотя у нас могут быть разногласия, как у давних соседей, мне приятно иметь возможность обмениваться словами без колебаний.

— У меня такое чувство, что наша связь здесь станет основой прекрасных отношений для наших стран, почётный консул.

Это был очень формальный разговор. Достаточно естественный для двух чиновников, занимающихся иностранными делами.

Невысказанный подтекст приветствия почётного консула был: «Было бы превосходно, если бы эти проблемы можно было решить мирным путём, словами». Чиновник маленькой нации подчёркивал их нейтралитет. И как старый друг, мы можем рассчитывать на вашу поддержку, я уверен, был подтекст собственного ответа Конрада.

Однако в этом обмене было что-то чрезвычайно странное. Потому что, как и предполагало название, Торм официально не был представителем какой-либо страны. Он был, на самом деле, почётным консулом, что, как правило, было неоплачиваемой должностью, занимаемой человеком, уже проживающим в стране. Естественным выводом было бы то, что Торм и его жена были имперскими гражданами, как и советник Конрад.

Однако, хотя почётный консул Торм и его жена были чрезвычайно влиятельны в Империи, они на самом деле были аристократами старого мира, которые не имели имперского гражданства. Следовательно, семья Торм оказалась в весьма необычном положении — быть подданными императорского дома, но не имперскими гражданами.

— За Его Императорское Величество Рейха!

Конрад поднял свой бокал, на что Торм быстро ответил:

— Мы выпьем за Его Императорское Величество.

Да, конечно. Мы.

Когда они подняли свои новогодние бокалы, между ними была явная разница. Слабое различие между подданным Империи и другом. Те, кто усмехался над крайностями, до которых могла дойти пустая формальность, поступили бы хорошо, если бы поняли историческое значение этих условностей.

Во времена основания Империи те из аристократии, кто был особенно знатного происхождения, как правило, пытались перейти от вассалов по феодальному договору к вассалам.

Усмехаться над такими договорённостями было бы дипломатическим самоубийством. Во времена войны, подобные этой, любой, кто был готов смеяться над таким поведением как над простым упрямством или отсталостью малых наций, должен был бы готовиться к смертельной схватке со многими дипломатическими чиновниками, которые жаждали доброй воли и поддержки, которые могли бы предоставить такие нации.

Такой ответ был невозможен для любого здравомыслящего человека. Однако именно это и делало разговоры, подобные этим, обременённые таким количеством дипломатических соображений, такими утомительными и окольными.

— Спасибо, мистер Конрад. Как выдающийся человек в Министерстве иностранных дел, вы бы оказали мне большую услугу, если бы уделили немного времени, чтобы обсудить небольшой вопрос.

— Но, конечно, всё для Вашего Превосходительства.

— Замечательно, спасибо, мистер Конрад. Хотя, казалось бы, жаль нарушать прекрасные новогодние праздники Империи такими грубыми делами…

Почётный консул Торм пожал плечами, словно намекая на деликатность. Его жена, тем временем, одарила его тщательно продуманной и элегантной улыбкой, казалось, призывая к осмотрительности. Естественно, она никогда бы не сказала таких вещей вслух. Не здесь, где могли услышать другие.

При контакте с периферией искусственного сообщества, искусное маневрирование между вежливостью, публичным образом и истинными намерениями было невообразимо трудной задачей. Всегда были тонкие различия между сообществами. Но, возможно, именно поэтому следующее приглашение от почётного консула Торма и его жены не было совсем неожиданным.

— Вы, должно быть, уже насытились шампанским? — спросила жена почётного консула. Её муж, казалось, понял.

— Я, возможно, выпил слишком много, и к тому же перед мистером Конрадом. Как неловко!

— Нет, я считаю, что я тоже выпил слишком много. Я так наслаждался празднованием Нового года со всеми, что алкоголь просто лился рекой.

— Ха-ха-ха, и вы, и я. — Почётный консул Торм открыто рассмеялся, поднимая настроение. Не упустив момента, его жена вмешалась с совершенно естественным временем, чтобы предложить сменить место.

— Возможно, нам стоит немного протрезветь. Кстати, мы недавно получили партию чая из нашего поместья… Не хотите ли вы прийти и попробовать его?

— Конечно, мадам. Ну что вы, спасибо. Это почти слишком большая честь, чай, добытый вашим прекрасным домом, но, тем не менее, я был бы рад присоединиться к вам.

— Отлично. И вы тоже, дорогой, смотрите под ноги.

Пока они продвигались глубже во дворец, ведомые почётным консулом Тормом и его женой, Конрад, естественно, чувствовал себя странно. Хотя это было придворное мероприятие, даже охранники, которые стояли по стойке смирно, пропускали их с приветливым «Ваше Превосходительство», когда они узнавали лицо почётного консула Торма. Чтобы Конрад вошёл так глубоко в дворцовые покои, обычно требовалось вмешательство слуги.

Но почётный консул Торм и его жена даже не были имперскими гражданами.

Несмотря на это, к добру или к худу, их дом пользовался благоприятными отношениями с Рейхом, проживая в Империи на протяжении поколений и даже время от времени вступая в брак с императорской семьёй.

Вот почему почётный консул Торм и его жена, хотя и не были формально гражданами Империи, имели свои собственные личные покои в императорском дворце, куда они сейчас и вели Конрада. Конрад, простой правительственный чиновник, поблагодарил их, ещё раз напомнив себе, насколько уникальным было положение почётного консула.

Даже сейчас, с их собственной точки зрения, они считали себя подданными старой Империи, а не подданными Рейха, который соединял прошлое с настоящим.

И так пара была гостями в императорском дворце, которые пользовались высоким статусом и заслуживали уважения. Даже если их считали частью Империи и официально называли почётным консулом и его женой, они продолжали жить небрежно, как авторитетные фигуры до объединения Рейха, равные по статусу маркграфу. И с их точки зрения, люди, подобные Конраду, были не более чем слугами их друга.

С точки зрения постороннего, такая гибридная ситуация могла показаться весьма запутанной. Но в рамках имперской системы это было естественным развитием.

Когда Империя объединилась, она опиралась на авторитет императорского дома и аристократического общества. Некоторые могли бы считать их реликтами прошлого, но аристократические права и привилегии всё ещё оставались.

И всё же…

…Почётный консул Торм и его жена проживали в Империи, но также были иностранцами, которые не разделяли судьбу Империи. Тем временем, Конрад занимался практическими делами нации на этом новогоднем банкете. То, что эти аристократы вышли из себя, чтобы поговорить с ним и пригласить его на чай в свои личные покои, подальше от любопытных глаз и ушей… Ну, это было не обычное явление.

— Ну что ж, Ваше Превосходительство, перейдём к важным вопросам, которые вы хотели обсудить?

Прямота, казалось, была тем, что здесь могло потребоваться. Хотя он редко обращал внимание на простых подданных, почётный консул улыбнулся.

— Действительно, советник Конрад. Если вы не возражаете, я надеялся, что вы могли бы немного просветить меня по некоторым вопросам, связанным с Империей.

Конрад собрался. Тот факт, что Торм отказался от прежних формальностей, должен был означать, что приближался важный вопрос.

— Насколько позволяет дипломатический протокол?

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Есть только один вопрос, который я хочу задать. С точки зрения людей или персонала… Я не знаю, как лучше это выразить, но есть ли преемник?

— Преемник?

— Да, следующий в очереди, я полагаю. Я действительно не знаю, как это выразить, но да, это вопрос персонала, я считаю.

Конрад оказался в некотором замешательстве.

Когда дело доходило до сокрытия своих истинных намерений, аристократия была мастером игры. Но было довольно редко видеть, как член знати так мучается со словами после того, как решил говорить открыто. Неужели почётный консул Торм так доверял Конраду, что был готов высказать сомнения, которые он не до конца освоил даже в своей собственной голове? Это казалось трудно поверить. Пока Конрад колебался, почётный консул положил сигару в рот, словно чтобы выиграть себе время.

Конрад молчал несколько минут, позволяя почётному консулу курить свою сигару.

— Советник Конрад, я хочу спросить о генерале Зеттюре, — сказал наконец Торм.

— Ясно, вы хотите узнать больше о генерале.

Как и дипломаты, похоже, почётный консул Торм искал информацию о генерале Зеттюре. Как раз, когда Конрад почувствовал, что начинает понимать, однако, почётный консул покачал головой, словно чтобы разубедить Конрада в этом.

— Да, честно говоря, я полагаю, я хотел бы узнать больше о том, какой человек генерал Зеттюр. О его талантах и его намерениях. Но, как я уже сказал, я лишь хочу задать вам один вопрос. И есть что-то более важное, что я должен спросить.

— Как скажете… но вы уверены, что на ваш вопрос я смогу ответить?

— Советник Конрад, если вы не сможете ответить на этот вопрос, то я уверен, что никто из присутствующих на этом банкете сегодня не сможет.

Хм. Конрад внутренне наклонил голову. Это было странное заявление. Для кого-то вроде почётного консула Торма, который занимал высокое положение при дворе, спросить о генерале Зеттюре должно было быть простым делом. С некоторым частным расследованием, наверняка у него были бы в распоряжении аристократические офицеры или даже высокопоставленная знать… К чему именно он клонил?

Конрад бросил мяч обратно в угол почётного консула Торма и его жены, пытаясь сохранить своё лицо пустым.

— И что именно о генерале Зеттюре вы хотели бы, чтобы я ответил?

— Не о нём, собственно. Ну, я полагаю, это имеет к нему какое-то отношение…, — сказал почётный консул Торм, обратив свой взгляд на свою жену.

Что-то невысказанное, казалось, прошло между ними. Они оба кивнули, словно приняв решение. Торм снова начал говорить, его выражение было решительным.

— Рассматривал ли Рейх… кто последует за генералом Зеттюром?

— Простите, Ваше Превосходительство. Что вы имеете в виду, «после»?

Конрад не собирался повторять слова почётного консула, но он искренне не понимал, о чём тот пытался спросить. Когда на него уставились две пары глаз, Конрад попытался подумать, прежде чем наконец понять их смысл.

— О, я вижу.

Они, вероятно, беспокоились о повторении того, что случилось с предшественником Зеттюра, Рудерсдорфом.

— Это было поистине прискорбно, что случилось с генералом Рудерсдорфом, потерять такого выдающегося человека.

Конрад сделал лицо, которое от него ожидали, надев поистине скорбную маску скорби; однако его глаза нетерпеливо метнулись в сторону.

— Не беспокойтесь, Ваше Превосходительство.

— Советник?

Тот факт, что Торм обратился к нему просто по его титулу, вероятно, был рассчитан на то, чтобы вызвать какое-то сочувствие. Однако Конрад спокойно улыбнулся.

— Даже если случится худшее и что-то случится с генералом Зеттюром, другие штабные офицеры встанут и займут его место.

— Это действительно правда, советник? Это вообще возможно? Кто это будет? Как его зовут?

— Простите, Ваше Превосходительство. Это вопрос военного кадрового состава, поэтому лучше спросить кого-нибудь из военных, а не меня.

«Не то, чтобы я ожидал, что Генеральный штаб будет очень откровенен с этой информацией», — подумал Конрад, внутренне усмехнувшись. Однако мгновение спустя его разум охватило недоумение. По какой-то причине почётный консул Торм внезапно смотрел на него так, будто он сказал что-то нелепое.

— Я хочу спросить вас. При всём уважении к почётному человеку, я хочу знать правду. Вы, сэр, знаете ли, о каком-либо таком человеке, который мог бы исполнить эту роль? — спросил почётный консул Торм, устремив свой взгляд на Конрада, который всё ещё был в шоке от того, что к нему внезапно обратились как к равному.

— Боюсь, я не понимаю вашего вопроса. Естественно, было бы поистине печально потерять кого-то столь уважаемого, как генерал Зеттюр. Однако—

— Конечно, вы должны знать, что произойдёт после этого, — сказал почётный консул Торм, его лицо было серьёзным, когда он нанёс этот удар. — Не будете ли вы прекращать притворяться невежественным? Пожалуйста, я прошу вас сказать мне. Если генерал Зеттюр падёт, что станет с Империей?

— Что станет?..

Какой странный поворот событий.

— Ваше Превосходительство, позвольте мне говорить открыто. Могу я вместо этого спросить вас, почему вы так зациклены на генерале Зеттюре? Очевидно, он очень талантливый генерал. Возможно, несравненно. Но он тоже не более чем один винтик в Империи.

— Если предположить, что вы не притворяетесь невежественным, то, возможно, это потому, что для такого инсайдера, как вы, кажется, что внимание просто уделяется тому, кому и чему оно должно быть, и всё это кажется смешным. Но как мне, сидящему снаружи на обочине, узнать, кто главные игроки?

Он говорил, что трудно оценить, кто ключевые фигуры, со стороны? Это имело смысл. Не так ли? Конрад начал говорить.

— Естественно, такая восходящая звезда, как генерал Зеттюр, будет выделяться. Но это ведь армия. Всегда есть преемники.

— Да, но что, если он падёт? Есть ли у Империи кто-нибудь, кто сможет занять его место?

— Простите?.. Вы спрашиваете, что станет с Империей, если генерал Зеттюр падёт?

Да, именно! Почётный консул Торм принял позу полного облегчения, теперь, когда советник, казалось, наконец-то понял его.

— Ха-ха-ха, это, конечно, было бы нехорошо, я полагаю. Но армия, вероятно, нашла бы способ. Правительство бы боролось, и бюрократы, такие как я, были бы ввергнуты в беспорядок, но такова система. Всё как-нибудь уладилось бы, — обнадёживающе ответил Конрад. Внутри, однако, его чувства были прямо противоположными. Советник Конрад уже начинал понимать серьёзность слов почётного консула Торма.

Что бы случилось? Возможно, это не было намерением почётного консула Торма, но его вопрос поставил ситуацию в резкий рельеф. Те, кто наблюдал за тонущим кораблём, имели другой вид, чем пассажиры, которые всё ещё были на борту. С внешней точки зрения, генерал Зеттюр стал самой Империей, неотъемлемой её частью.

Когда дело доходило до частей в системе, способность производить ремонт сводилась к замене деталей — или, другими словами, к вопросам преемственности. Но если проблема заключалась в том, что произойдёт с самой системой, ну, это был вопрос о том, можно ли вообще отремонтировать систему, если и когда она сломается.

Он мог или не мог адекватно выразить свою озабоченность, но теперь было ясно, что главной заботой почётного консула Торма была устойчивость всей системы. Или, точнее, её полная зависимость от генерала Зеттюра.

Конрад с трудом вспоминал, как он сгладил остаток разговора.

Шок от этого осознания был слишком велик.

После этой поразительной чайной церемонии советник Конрад каким-то образом сумел дотащиться обратно в Министерство иностранных дел. Когда он шёл по коридорам с кислым выражением на лице, более сообразительные чиновники в ведомстве знали, что не стоит делать ничего столь глупого, как спрашивать его, в чём дело.

Это, по крайней мере, было небольшим утешением.

Коридоры были слишком широкими и украшены картинами, которые были слишком доблестными. Конрад шёл по их длине, чувствуя, будто он скорее ползёт, прежде чем в конце концов оказаться в своём собственном кабинете. Как только он прибыл, он открыл секретное отделение в своём помпезном столе советника и достал маленькую бутылку виски, которую он там спрятал, поднеся открытую бутылку прямо к губам.

Крепкий алкоголь обжигал, когда он спускался по его горлу. Обычно Конрад считал, что лучше не пить что-то такое зрелое и изысканное, как будто это дешёвое пойло.

Обычно.

Как это могло быть? Генерал Зеттюр был всего лишь ещё одной частью системы, не так ли?! Всего лишь ещё одним человеком?

Конрад попытался подавить эту мысль.

Талантливый дипломат должен был смотреть в лицо реальности. Кем он был? Второсортным чиновником, который делал плохие суждения, основываясь на желаемом, на том, как всё должно быть. Нет, это было даже не половина. Он был не чем иным, как дураком. Дураком, который ошибочно убедил себя, что он способен принимать трудные решения. Ещё один хороший государственный чиновник, член интеллигенции, раздутый от слишком большого образования и собственности.

Конрад всегда стремился принять реальность. Но сегодня, впервые в жизни, он начал сомневаться в себе. Удивление пришло как гром среди ясного неба.

К счастью, Конраду удалось скрыть своё расстройство, пока он ещё был во дворце.

Это был праздник, в начале года. Было вино и общение после долгого сухого периода, и люди были в хорошем настроении. Конрад сомневался, что кто-то заметил в нём что-то необычное.

Или это само по себе было лишь ещё одним желаемым?..

Нет, навигация по вечеринкам была как первые детские шаги дипломата. Что-то подобное всегда оставалось привычным делом. Возможно, он и споткнулся, но он бы всё равно знал, если бы упал на лицо.

Не так ли?

Конрад кротко пересмотрел свою собственную оценку себя. При дальнейшем рассмотрении он начал чувствовать, что его поведение, возможно, было сомнительным.

— Похоже, я был более глубоко затронут, чем я думал…

Да, возможно, он не понял, насколько далеко он споткнулся.

Находясь на новогоднем банкете, Конрад, ветеран-дипломат, столкнулся с сюрпризом, более шокирующим, чем всё, что он чувствовал за последнее время.

— Мне нужно разобраться в этом… Конечно, даже генерал Зеттюр не может быть больше, чем винтиком.

Когда он столкнулся с Зеттюром во дворце, этот человек дышал. Даже моргал. Конечно, он дышал. Он был человеком. Живым существом. Единственные люди, которые не жили и не дышали, — это те, кто существовал как идеи, как юридические лица.

— Когда актёр берёт роль, он лишь играет роль, не более чем притворяясь системой. Писатель, который пишет сценарий, режиссёр, который ставит спектакль — как ни посмотри, ни один из этих людей не может считаться равным системе.

Это была своего рода привычка для советника Конрада выражать свои мысли вслух, исследуя и организуя их, и извлекать и сужать эти мысли, чтобы быть готовым, когда придёт время. Он продолжал бормотать про себя, пытаясь разобраться в шоке, который он только что испытал.

— Монстр — он монстр… а подполковник Дегуршафф?

Человек, известный как подполковник Таня фон Дегуршафф, был подменышем в обличье молодой девушки. Конрад понимал, что и её, по-своему, было трудно понять. Монстр. Объект уважения, но также и человек, внушающий страх.

— Также трудно понять существование таких монстров, как подполковник Дегуршафф. Но означает ли это, что они похожи? Так ли это?

Такой маленький ребёнок, с нашивкой «Серебряные крылья штурмовика». Это было, очевидно, странно.

— Любой может это видеть. Она одарена, да, но слишком. Я сомневаюсь, что кто-нибудь будет отрицать, что это тревожно…

Но что-то было по-другому. Человек, подобный подполковнику Дегуршафф, был узнаваем как монстр с первого взгляда. Пытаясь сравнить их, генерал Зеттюр, казалось, имел ещё меньше общего с образом монстра Конрада, чем он первоначально думал.

— Глядя на это в этом смысле, подполковник Дегуршафф едва ли попадает в категорию существ, которых можно хоть как-то понять. Гений, но всё же одна часть, кто-то, кого всё ещё можно оценить как вундеркинда моего рода.

«Не то, чтобы я на самом деле её понимаю», — подумал Конрад, снова потянувшись за маленькой бутылкой. Он не пытался утопиться в выпивке. Но ему было холодно.

По его спине пробегал холодок, который никак не проходил.

Когда крепкий ликёр прошёл по его горлу и опустился в желудок, он наконец перешёл к следующему этапу своих мыслей.

— Генерал Зеттюр, тогда… Что он такое?

Не кто, а что. Что, чёрт возьми, он такое? Конрад продолжал вести самодиалектику, пытаясь упорядочить свои мысли.

— Сначала я думал наоборот, не так ли?

Подполковник Дегуршафф была монстром в обличье молодой девушки, в то время как генерал Зеттюр был человеком, одержимым чудовищным гением. Но теперь, когда ситуация была перед ним, советник Конрад не мог не осознать свою ошибку.

— Конечно. Теперь я вижу.

Первая, возможно, и была монстром в обличье молодой девушки. Но даже так, она была живым существом. Монстр, известный как Таня фон Дегуршафф, обладал двумя самыми холодными и пустыми глазами, известными человеку — те, у кого были стеклянные глаза, казались более человечными по сравнению с ней — но она всё ещё была существом, которое дипломат мог хотя бы попытаться понять.

В сравнении, с генералом Зеттюром такой возможности не было. Советник Конрад мог лишь отчаиваться. Понимание казалось невозможным.

Через сложную мимикрию он мог казаться, на поверхности, образцовым солдатом Империи, но, присмотревшись, можно было в конце концов увидеть. Грозный генерал…

Он был системой в обличье человека.

Он должен был быть просто человеком, но он давно уже стал системой.

— Это… вообще возможно?

Когда дело доходило до академических теорий правления, таких как источник государственной власти или теория императора как органа государства, Конрад знал своё дело. Каждый студент, стремящийся к административной должности в правительстве, имел по крайней мере поверхностное знакомство с такими идеями. В этих идеях не было ничего особенно странного. Было множество случаев, когда конкретный человек, в силу обстоятельств положения, обязанностей или титула, поднимался до уровня системы, подобной организации или правительственному органу.

— Как его часть, то есть.

Сам Его Величество Император обладал огромной властью, с влиянием, которое пронизывало миры правительства, бюрократии и финансов. Но даже если он и составлял сердце Империи, он всё равно был лишь частью системы. Император был всего лишь человеком, притворяющимся системой. Но это была лишь удобная фикция. Истинная природа императора была как часть, что означало, что его можно было заменить.

Даже император не был противоположностью, системой, притворяющейся человеком.

Именно из-за твёрдой приверженности Конрада служить образцовым винтиком нации он был так уверен, что даже подняться до уровня, где человека можно было бы считать частью системы, было почти непреодолимой задачей. Люди были людьми и не более того. Даже оттачивая себя через неустанную государственную службу, человек мог стать лишь одной частью винтика.

Да, возможно, человек мог быть включён в часть системы и быть поглощён. Но это ничем не отличалось от того, как, скажем, питательные вещества, потребляемые человеком, становились «частью» его тела.

Это правда, ты — то, что ты ешь. В этом смысле еда и питьё могли стать «частью» человека. Однако мясо, сыр, хлеб и вино, потребляемые человеком, очевидно, не могли стать частью этой физиологической системы. Руки и ноги человека могли быть частью его тела, но еда никогда не могла подняться до того же уровня, что и пара рук или ног.

И всё же!

В какой-то момент Зеттюр-индивидуум принял странное существование в качестве заместителя директора Генерального штаба, ведя себя как часть системы ведения войны, а затем, вскоре, превратившись в саму эту систему, по сути.

Когда дело доходило до ключевых фигур в организации, их число могло быть небольшим, но особенно выдающиеся офицеры могли окрасить характер этой организации. Однако для такой нации, как Империя, даже такой выдающийся человек, как генерал Зеттюр, не должен был составлять руки или ноги нации.

Это было то, чего Конрад никогда раньше не видел. Как будто индивидуум был включён, а затем начал сливаться с Империей, самим государством.

— Я бы почти предпочёл простую узурпацию…

Захват короны. Занять место части системы. Это было бы, по крайней мере, легче понять. Конрад, возможно, не смог бы одобрить, но он мог бы, по крайней мере, это понять.

Но это. Это!!

Это было так, будто руки и ноги возникли сами по себе, чтобы естественным образом увести тело от опасности. Более того, в глазах людей рука генерала Зеттюра считалась такой же, как и рука Империи! Странная трансформация в духе их эпохи.

Вдобавок ко всему, сам Конрад был частью этой группы, в конце концов, хорошим маленьким коллаборационистом. Как он мог не удивиться, обнаружив себя живущим в реальности, которая потеряла всякий смысл этого слова?

— Это? Это реальность?

Реальность должна была быть принята. Внутренне, однако, Конраду в этот момент было гораздо легче сомневаться в своём собственном разуме, в своём собственном здравомыслии даже, чем жить в реальности.

Для советника Конрада… прямо сейчас, человек «здравого смысла», такой как полковник Лерген, казался гораздо более милым. Кто-то вроде него, возможно, не смог бы спасти Империю. Но по сравнению с тем, чтобы делать ставку на систему, притворяющуюся человеком — ту, что могла привести Империю куда угодно, возможно, к спасению, возможно, к гибели — кто-то вроде Лергена был гораздо, гораздо более обнадёживающим и понятным.

— Конечно, я понимаю, что именно авантюра сейчас и нужна… Ха-ха-ха…

Напряжённый смех, полный неуправляемого смятения, вырвался из уст советника. Что он мог делать, кроме как смеяться? Хотя, был ли это смех смирения, трудностей или самокритики, даже сам Конрад не мог сказать.

— Какой крепкий напиток для начала года…

Было всё хорошо и прекрасно поднять тост и выпить этот напиток, но это было мощное зелье, которое оставляло каждого пьющего шатающимся. Кстати, именно генерал Зеттюр угощал его шампанским на вечеринке. Одного напитка от системы, по-видимому, было достаточно, чтобы оставить человека в нокауте.

— Тотальная война, тотальная война, ах, Зеттюр и его проклятая тотальная война.

Этот раздражающий, зловещий, неисправимый монстр, намеревающийся сжечь всё. Этот сукин сын.

— Да поглотит тебя система.

Да, если бы только. Это было бы к лучшему.

Что, если? Конрад знал, что молитва бесполезна, но как человек, он не мог не попытаться.

— Да будет успешна система, известная как генерал Зеттюр.

Он желал конца той другой системы. Если всё было так, как он себе представлял, Конрад мог признать, он был гнусным, презренным человеком. Другая система, чтобы заменить Империю.

Как ужасно… и кроме того…

— Может ли один человек вообще достичь так многого?.. Возможно ли что-то подобное?

Как циник и верующий, Конрад молил о пощаде. Хотя бы о маленьком благословении. Но это смутно начинало обретать форму сейчас.

— Если это правда? Если человек действительно может заменить систему государства?

Если мир действительно принял самого генерала Зеттюра за систему Империи…

…тогда это было возможно. Конрад мог лишь дрожать.

Висящий меч Дамокла не упадёт на голову императора, а скорее на одинокого, стареющего солдата, который выставил себя тираном, обманув мир, заставив его поверить: «Это я — Империя!»

— Победа в наших руках… Мы можем — нет, мы победили.

Победа среди поражения. Одна жалкая маленькая крупица неповиновения. По сравнению с потерей всей гегемонии, принятием определённого поражения и покорным принятием определённой гибели, это было почти вдохновляюще.

Славное поражение может быть для них потеряно, но будущее всё ещё может быть их.

— Ради одной лишь возможности… Чтобы человек сделал это возможным в первую очередь.

Конрад не мог сдержаться. Он поднял голову и заговорил в воздух.

— Как страшно, генерал Зеттюр…

Трон всё ещё оставался троном, даже если над ним висел меч. Если это был трон, окружённый богатством и окутанный удовольствиями презрения, с которого можно было смотреть на всех свысока, то, возможно, было бы несложно на время забыть о холодке, что исходит от столь шаткого престола.

К сожалению, когда дело доходило до таких вопросов, Империя была сурова в своей эстетике, её девизами были простота и стойкость. Нравилось ему это или нет, но генерал Зеттюр болезненно осознавал это, когда ехал на машине из дворца обратно в своё гнездо.

Транспортное средство, которое было ему предоставлено Генеральным штабом, было далеко не роскошным. Комфорт, предоставляемый задними пассажирскими сиденьями, которые были спроектированы с учётом практического использования, был ничем не примечателен в лучших обстоятельствах. В сочетании с дискомфортом от плохого ухода, плохих дорог или даже комбинации того и другого, сиденье было как пытка для спины старика.

Вдобавок ко всему, единственное, что ждало генерала по его возвращении, после того как его заставили сделать передышку на этом напряжённом праздновании, как раз когда его график заполнялся, была гора незаконченной работы. Хотя Зеттюр и был знаком с административными делами армии и был исключительно хорош в обработке кип бумаг, он всё ещё был всего лишь одним человеком. Замена системы была как муравей, двигающий гору.

Разница в атмосфере, когда Зеттюр вернулся с той яркой, сюрреалистической вечеринки в жестокую, жестокую реальность, заставила его ноги почувствовать себя свинцовыми. Хотя новый год только начался, ему уже было трудно дышать.

В тот момент, когда он достиг своих покоев в Генеральном штабе, как только он скрылся из виду любопытных глаз, плечи Зеттюра опустились.

Его ослепительная парадная форма и множество сверкающих медалей тяжело висели на его усталых плечах. Он снял свою церемониальную саблю и рухнул в кресло, его ноги практически пустили корни в землю.

— Я так устал…, — сказал Зеттюр, откинувшись на спинку кресла, слова исходили из самой его души. Он достал сигару, которая ждала внутри его нагрудного кармана, и молча закурил, прежде чем сделать несколько затяжек.

— Ужасная вещь для стариков. Тело предаёт волю.

Он тяжело вздохнул, его дыхание смешалось с дымом в воздухе. То, как он неопределённо витал от его сигары, не могло не напомнить ему о некоем друге. Даже сигары, которые оставил Рудерсдорф, были упрямы. Он всегда был упрямым человеком.

— Это прямо как он. Даже его повседневные принадлежности приняли его характер… Я полагаю, я такой же. Упрямый, — сказал генерал Зеттюр, говоря сам с собой, прежде чем усмехнуться.

Когда он впервые это заметил? Что Империя находится в упадке, и что Генеральный штаб Имперской армии начал превращаться в государство? Изменение было таким естественным и неизбежным, что поначалу он даже не заметил, что одна система заменяет другую.

По мере того как их варианты необратимо сужались до тотальной войны, Империя потеряла роскошь национальной стратегии. Всё, что она могла теперь требовать, — это временные меры, основанные на военной логике. Другими словами, постепенный упадок. Говоря прямо, Империя была на последнем издыхании.

По мере того как эта ситуация затягивалась, тем, кто был в неё вовлечён, становилось чрезвычайно трудно понять, что линия, разделяющая государство и армию — или, точнее, правительство и Генеральный штаб — начинала растворяться. Однако с высоты птичьего полёта было легко увидеть, что Генеральный штаб расширялся, чтобы стать самой системой.

Но что, если эта система была такой, где индивидуум мог использовать Генеральный штаб как рычаг, чтобы двигать весь мир? Зеттюр, старик, каким он был, начал предаваться странным фантазиям.

— Такие грандиозные заблуждения… Заблуждения, которые продолжают превращаться в реальность. Лишь ещё одно доказательство безнадёжного состояния мира.

Генеральный штаб вёл эту бесконечно бессмысленную гонку до финиша… и на Зеттюра, как на своего рода вдохновителя, легла задача махнуть стартовым флагом.

Как тот, кто знал правду лучше, чем кто-либо другой в ядре Империи, Зеттюр мог лишь смеяться. Но важны были не факты; важно было то, как те зрители, известные как мир, смотрели на эти факты.

Однако, если бы он смог провернуть этот обман? Может, Зеттюр был просто пустым местом, который никогда не смог бы остановить падение солнца. Кто-то, кто не мог даже сравниться со своим старым другом. Но если бы он смог это сделать?

Цена была бы отвратительной. Необходимой, но ему это не нравилось. Но если это можно было провернуть, он хотел победить. Слишком много, чтобы лгать себе об этом факте.

— Когда именно я стал так стремиться увидеть восход солнца завтра?

Зеттюр издал небольшой вздох и слегка покачал головой.

Это было тривиальное чувство, остатки человечности. Но какими бы ничтожными он ни знал эти чувства, они продолжали грызть рану глубоко в его груди.

— Это тяжело, — сказал Зеттюр рассеянно, слова вырвались непреднамеренно. Он нахмурился от удивления, поняв, что говорит сам с собой.

— Разве это не жалкое состояние?..

Даже встать со своего места было испытанием. Несмотря на свой возраст, он был достаточно гибок, когда был на фронте во время боя, но теперь эта сила, казалось, давно ушла.

— Это тоже часть старения? Как отвратительно.

Генерал Зеттюр положил сигару в пепельницу и погладил своё лицо. Он понял, что покрыт тонким слоем холодного пота. Он покачал головой.

— Возможно… я наконец-то достигаю своего предела.

За бессознательным ворчанием Зеттюра скрывалась его собственная слабость. Он пытался казаться сильным, но в конце концов он тоже был человеком. У него, возможно, и был дух для величия и решимости, но умом и телом он ничем не отличался от любого другого обычного человека.

У него болел живот, плечи казались тяжёлыми, и даже глаза были затуманены.

— До глубины… совершенно отвратительно. Я начинаю беспокоиться, что, возможно, не смогу доиграть свою роль до конца.

Зеттюр подстёгивал себя. Но его роль врага общества всего мира, или, по крайней мере, его энергичное хвастовство этим, было лишь для показухи. Естественно, он начал чувствовать, что его собственные пределы приближаются.

Но, может быть, и это было лишь временным.

— Как только я преодолею эту усталость, может быть, я смогу снова встать… хотя в конце концов мне придётся сделать гораздо больше, чем просто встать.

Это был лишь вопрос мужества. Генерал Зеттюр был просто простым человеком, лишённым даже тени того безумия, которым, как был уверен мир, он обладал. Всё, что у него действительно было, — это упрямство.

Зеттюр поморщился, снова положив сигару между зубами и вспомнив лицо своего старого друга.

— Мне нужно взять урок у Рудерсдорфа, этого дурака, в том, чтобы не знать, когда сдаваться.

Иначе… как он сможет удержать свои истинные чувства от того, чтобы они не вырвались наружу?

— Насколько слаще было бы быть обычным гренадером, вызывающе умирая на поле боя.

Зеттюр тут же усмехнулся про себя.

— Прекрасные мечты для того, кто предал доверие отечества.

Что с ним не так? Хватит этого жалкого нытья. Если бы он действительно был Рудерсдорфом, этим старым дураком, это было бы именно то время, когда он бы вправил Зеттюру мозги.

— Он, может, и был дураком, но, по крайней мере, он был верен. А что насчёт меня?

С хмыканьем Зеттюр протянул руки к своему столу и наконец встал со своего места. Когда он встал и сделал несколько шагов, его ноги начали отвечать.

— Хитрость в том, чтобы оставаться на ногах.

В этом был урок.

— Если ты можешь стоять, ты можешь ходить. А если ты можешь ходить, ты можешь продолжать двигаться. А если ты можешь продолжать двигаться, ты можешь достичь вершины. Тебе просто нужно это сделать.

Говоря это, Зеттюр цинично посмотрел в зеркало.

Отечество и родина. Две идеи, которые лучше не сравнивать, но, как какой-то высокомерный бог, Зеттюр положил их рядом на плаху и готовился выбрать только одну. Какое право имел такой выскочка, как он, думать, что он может упокоить свои человеческие кости? Хотя, конечно, даже сверхъестественным существам был положен день отдыха после того, как они закончили создавать мир!

— Какое глубоко укоренившееся тщеславие — думать, что я могу выковать будущее Империи… Я не знаю, как я когда-либо извинюсь перед Его Величеством Императором. Или перед многими поколениями императорской семьи и моими собственными предшественниками.

Как? Как всё дошло до этого?

— Я не могу найти слов.

Генерал Зеттюр скрестил руки и серьёзно задумался над этим вопросом, пытаясь найти в своём сердце хоть какое-то чувство раскаяния, но почтенный старый солдат, оплот Империи, каким он был, мог лишь горько улыбнуться.

— Почему я не могу найти слов?

Он считал себя относительно верным человеком. Хорошим имперским солдатом, фон Зеттюром, воплощением приверженности традициям.

— Теперь, когда всё сводится к этому, почти как будто ничего из этого не имеет значения.

Странное расстройство ценностей, отличающееся от нигилизма. Только что, в этот момент, когда солнце садилось над Империей, Зеттюр понял, что как член этого обречённого мира, он больше не может быть верным солдатом Империи, присягающим на верность отечеству и императорскому дому.

Как, как, как? Он мог лишь удивляться.

Держа в руке свою сигару, которая стала значительно короче, Зеттюр наблюдал, как голубоватый дым уплывает, как его исчезающие чувства.

— Если бы тот я, каким я был несколько лет назад, мог видеть меня сейчас, мы, вероятно, подрались бы… и неудивительно.

Он был хорошим бригадным генералом Зеттюром, человеком чести и разума. С его хорошим другом рядом. Но теперь он пал и стал злым генералом Зеттюром, человеком, который верил только в то, что было необходимо. И его хороший друг теперь ушёл.

— Как далеко может упасть человек, когда этого требует необходимость.

Война была несчастьем. А те, кто был у власти, кто не мог положить конец войне, были чумой.

— С самого начала… я совершил серьёзную ошибку. Ошибаться — это проклятие.

Хранитель нации. Щит Рейха. Оплот Империи. Имперская армия, так долго восхваляемая, трудилась под чрезвычайно ошибочным убеждением, что армия защищает отечество. Убеждением, которое до сих пор не было исправлено. Даже в их нынешней ситуации, большинство даже не начали рассматривать правду.

— «Принесите нам победу! Победа решит всё!» Разве они не думают ни о чём другом? Наши предки знали, как использовать победу.

Защита нации не была вопросом военных побед. В конце концов, если вы не могли подчинить себе весь мир и победить всех остальных игроков… победа в конечном итоге была чем-то, что всё ещё нужно было использовать политически. При необходимости, даже поражение можно было превратить в преимущество.

— Суровая реальность такова, что с миром нужно договариваться.

Зеттюр это понимал. Они коллективно потерпели поразительную неудачу. Военный подход был лишь одним из средств, находившихся в распоряжении правительства. Полагать, что нацию можно защитить только этим способом, было глупо. Выбирать лишь военные меры, когда требовались все возможные подходы, означало бездумно связывать себе руки — просто и ясно.

Все варианты должны были быть на столе. Все варианты, во всех смыслах этого слова. Все варианты, приведённые в действие для отечества, для Империи. Единственное, что они могли сделать сейчас, — это как можно больше пополнить свою руку и довести эту проклятую игру до конца.

— Прощайте, мои возвышенные чувства!

Он уже давно прошёл через жалобы и сожаления.

— Это решающий момент. Это год, когда я должен стать врагом мира.

Но сначала ему нужно было победить, так что он победит. Генерал Зеттюр слегка рассмеялся.

— Какое освобождающее чувство. Должно быть, это и есть то, что подразумевается под тем, чтобы быть довольным тем, что у тебя есть.

Генерал Зеттюр, враг мира.

Генерал Зеттюр, вдохновитель Империи.

В конце концов, он обманет мир. Как один винтик. Как дурак. Как монстр. Как символ, который нужно свергнуть.