От этого свирепого тона Хан А показалось, будто она видит сон. До Гук Ён с трудом выталкивал из себя воздух.
— Кто и кому.
Он выплевывал слова, словно пережевывая камни, и с каждым словом его зрачки смещались. На слове «кто» он посмотрел на Вон Се Джин. На «кому» — на Хан А. Он свирепо взирал пылающими глазами на сцепившуюся парочку.
— Что собрался вставлять?
Его лицо от висков до самого подбородка покрылось темно-красными трещинами, когда он снова это процедил.
Значит, он всё-таки ослышался. Никто иной, как сам До Гук Ён, неверно понял ситуацию.
Его рубашка обуглилась и начала тлеть прямо на нём. До Гук Ён, даже не замечая этого, судорожно дрожал всем телом, начиная с кончиков пальцев.
— !..
Хан А тут же резко отдёрнула Вон Се Джин на себя. Обивка сиденья под ним уже плавилась с характерным шипением. Его браслет снова зашёлся пронзительным звоном.
— Хан А. Мне больно. Иди ко мне.
Он протянул к ней руку.
— Иди сюда, говорю.
— Нет.
За неё первой закричала интуиция врача.
Сейчас к этому телу прикасаться нельзя.
Протянутая рука так и замерла в воздухе. Знакомый первобытный ужас подкатил к самому горлу. Это жуткое предчувствие, которое она испытывала уже не в первый раз.
— !..
Вон Се Джин истошно закричала. Прямо у неё на глазах впадины, где только что были глаза её мужа, провалились внутрь.
Исчезли губы, которые то ли усмехались, то ли пытались что-то произнести. До Гук Ён, похоже, уже сам не осознавал, что именно он плавит.
— Д-доктор. Как вообще можно гайдить «это»…
На месте, куда указывал её дрожащий подбородок, смирно сидела масса покрасневшей плоти. От того, что можно было бы назвать человеческим лицом, почти ничего не осталось.
— Как… как можно гайдить такое, будучи в своём уме… Я н-не… я не смогу…
— Тогда выходите.
— Что?
— Быстро выходите из машины и бегите.
— А как же в-вы, доктор?
— Я ведь врач. Обычно мы не сбегаем, бросая пациентов на произвол судьбы.
— …
— Всё, быстро пошла вон отсюда!
В отчаянии Хан А изо всех сил вытолкнула гайда за воротник наружу.
— Это первый и последний раз, когда я позволяю тебе сбежать. Только в этот раз прощаю. В следующий раз — ни за что…
Хан А распахнула дверцу и буквально вышвырнула её из машины. Ошеломлённая Вон Се Джин споткнулась и повалилась на землю.
Казалось, та пыталась переварить её слова, но вряд ли хоть что-то поняла. Хан А спешно перебралась за руль и вдавила педаль газа.
Как можно дальше. Нужно увезти его как можно дальше от людей.
В боковое зеркало было видно, как Вон Се Джин вскочила и бросилась следом, но Хан А лишь прибавила скорость. Спину уже невыносимо пекло.
Не решаясь взглянуть на заднее сиденье, она сидела с прямой, словно одеревенелой шеей. Влага, выступившая на глазах, мгновенно испарялась в невыносимом жаре салона. Она просто упорно смотрела вперед, увозя сгорающего заживо мужчину.
— …
До Гук Ён, утративший и рассудок, и человеческий облик, просто пылал. Гигантская, запекшаяся от макушки до пят масса плоти. Он багровым изваянием застыл на сиденье, напоминая живую доменную печь в форме человека.
И при этом он ни на дюйм не изменил позы, аккуратно сложив руки на коленях. Словно благовоспитанный пассажир.
— Гук Ён…
Куда нам теперь ехать? Куда мне везти тебя? Я уже не знаю…
Может, просто поедем в наш родной город?
За лобовым стеклом простирался бесконечный, ослепительно яркий закат. Только теперь мир вокруг начал понемногу затихать. К горлу Хан А подступил ком.
— А ведь ты… мог бы прожить самую обычную жизнь.
При этих словах сгусток пламени на секунду тихонько промычал мотив песни, игравшей по радио. Хан А, подавив режущую боль в груди, сильнее вдавила педаль газа. Под ложечкой невыносимо заныло.
Глаза-впадины неотрывно буравили спину Хан А. И хотя самих глаз там больше не было, она спиной ощущала этот пристальный, ощупывающий её силуэт взгляд. Вскоре это абсолютно чёрное нечто медленно приоткрыло то место, где раньше находился рот.
— Ты… ты…
От хлынувшей из него энергии машина на секунду оторвалась от земли.
— Ты меня… любишь?
Это прозвучало как гибель всего мира.
Всё вокруг затопило белым светом.
* * *
Говорят, когда человек умирает, перед его глазами проносится вся жизнь…
— До Гук Ён. Знаешь, твоё лицо совсем не вяжется с твоим именем.
— Почему?
— Твоё имя слишком тяжелое и звучит как у какого-то аджосси.
— И какое же мне подойдёт?
— Хм…
Хан А моргнула, глядя на свои внезапно уменьшившиеся ручки.
Что это?
Замешательство длилось недолго — губы, словно птичий клюв, зашевелились сами собой:
— Тоджаги [1]. Как тебе?
[1] Тоджаги (도자기) — игра слов. Переводится как «фарфор/керамика», но слог «джаги» (자기) также используется в значении «милый/дорогой».
В ответ на это маленький До Гук Ён рассмеялся, легко, словно мыльный пузырь. Услышав этот звонкий, прозрачный смех, Хан А потёрла ухо.
Тощий и перепачканный мальчишка-ровесник, который тогда спросил: «Значит, меня теперь зовут Джаги?».
Стоя спиной к закату, он старался не шуметь и лишь застенчиво улыбался, а я просто заворожённо смотрела на него.
Это сон?.. Перед глазами всё закружилось.
— Знаешь, ребята из класса не хотят со мной играть.
— Мальчишки?
— Это так важно? Мальчишки или девчонки — без разницы. Они говорят, что со мной нельзя играть, потому что я живу у Зоны отчуждения.
— Потому что ты слишком красивая?
— Тоджаги, я серьёзно. Я вообще-то делюсь с тобой переживаниями. Улавливай суть.
— Хм… Ладно.
Он скрестил руки на груди и крепко зажмурился. Помычав так какое-то время, он вдруг приоткрыл один глаз.
— Так это мальчишки?..
А-а… Это воспоминания о нашем детстве.
Стоило ей это осознать, как картинка перед глазами снова перевернулась, а её тело стало ещё меньше. Она даже не успела сообразить, сколько ей сейчас лет, как вдруг — бам! — в неё прилетела жестяная банка.
Совершенно незнакомый мальчишка испепелял её взглядом, полным ненависти. Хан А опешила и не могла вымолвить ни слова. Меня что… только что ударили? Да ещё и кто-то, кого я вижу впервые?
Пугающе пылающий, прямой и бескомпромиссный взгляд. Глядя в эти чёрные как смоль глаза, искрящиеся неукротимой жизненной силой, она почувствовала, как запылала макушка от удара. И от кого — от какого-то восьмилетнего пацана, ростом с неё саму.
— Противная девчонка.
— Чего?.. Ах ты ж мелкий паршивец…
Даже когда перед глазами всё вспыхнуло белым, она успела подумать: «Неужели это та самая жизнь, что проносится перед глазами?».
* * *
Зона отчуждения.
Земля, ставшая непригодной для жизни после прорыва Врат. Безнадёжная территория, от восстановления и спасения которой государство отказалось, просто обнеся её колючей проволокой.
Говорили, что там царит беззаконие и прячутся сомнительные личности. Мама строго-настрого запрещала ей туда соваться, но ведь именно мама решила переехать в этот район.
Мама была человеком, который импульсивно скупал ненужный хлам и терял к нему интерес ещё до того, как сорвет упаковку.
В доме вечно было не протолкнуться из-за груды вещей. Хан А, стоило маме притащить что-то новое, тут же выносила ровно столько же на помойку.
Валяющиеся повсюду бутылки из-под алкоголя и пузырьки из-под таблеток, постоянно меняющиеся аджосси. Мама говорила, что работает кем-то вроде «врача», но Хан А ни на грош ей не верила. Слыша по ночам непонятные стоны, она лишь с головой зарывалась под одеяло.
Поэтому она каждый день выходила выбрасывать мусор. Сгребая в тележку на колёсиках всё то, на что мать даже не взглянула, она каждый вечер направлялась к колючей проволоке.
В те дни, когда к ним заявлялись бледные как смерть аджосси, маленькой Хан А прибавлялось работы. Желая оказаться как можно дальше от дома, она буквально сбегала на улицу.
Какой там врач…
Мама — лгунья.
Хан А обиженно сопела.
Разве врачи пьют, глотают таблетки и смеются сквозь слёзы?
Разве они не едят, не спят, усыхают на глазах и каждый день ходят с разбитым носом?
Сколько бы мама ни водилась с другими аджосси, «тот самый», которого она так ждёт, всё равно не придёт.
Даже я, в свои восемь лет, это понимаю. Почему же мама не видит?
Тот аджосси просто бросил её.
— …
Разве предсмертные воспоминания могут быть настолько отчетливыми?
Стоило протиснуться сквозь дыру в сетке рабицы, как перед ней открывался совершенно иной мир.
На ржавых контейнерах громоздились лачуги из фанеры, на них лепились чьи-то пристройки, на них — ещё одни. Дома здесь росли исключительно ввысь, образуя кривой, уродливый лабиринт.
Здесь обломки из Врат скапливались в гигантские, исполинские горы.
Сквозь искорёженную арматуру, подобно горным хребтам, тянулись кучи выброшенной техники и переломанной мебели. На самой вершине этой горы металлолома восседала стая ворон, оглашая округу хриплым карканьем.
Морща нос от тошнотворного запаха машинного масла, Хан А всё равно смело зашагала вглубь.
Из-за того, что мама тащила в дом всякий хлам и ни за что не хотела с ним расставаться, их жильё превратилось в свалку. А значит, придётся выбрасывать всё самой.
Только если избавиться от всего лишнего, можно будет хотя бы нормально ходить по дому.
Звяк. Звяк…
Хан А невольно замерла на месте. Ветра не было и в помине, но звук всё приближался. Звяк… Звяк…
— Эй. Ты собираешься всё это выкинуть?
Над головой с громким хлопаньем крыльев взмыла ворона. Подняв взгляд, Хан А увидела посреди руин мальчика. Он стоял, гордо возвышаясь над свалкой, и смотрел на неё сверху вниз, а за спиной у него высилась гора всякого хлама, вдвое превышающая его собственный рост.
Помятые кастрюли и жестяные банки, болтавшиеся у него на поясе, звенели от каждого движения. Звяк… Звяк…
Хан А ошарашенно захлопала глазами. Рот открылся сам собой.
— Ага… Если бы я могла, я бы и маму на помойку отнесла.
В то же мгновение лицо мальчишки странно исказилось.
Увесистая жестянка просвистела в воздухе и с глухим стуком ударила её по голове.
— Противная девчонка. Что за чушь ты несёшь.
Так произошла её первая встреча с другом детства — До Гук Ёном.
