От этого свирепого тона Хан А показалось, будто она видит сон. До Гук Ён с трудом выталкивал из себя воздух.

— Кто и кому.

Он выплевывал слова, словно пережевывая камни, и с каждым словом его зрачки смещались. На слове «кто» он посмотрел на Вон Се Джин. На «кому» — на Хан А. Он свирепо взирал пылающими глазами на сцепившуюся парочку.

— Что собрался вставлять?

Его лицо от висков до самого подбородка покрылось темно-красными трещинами, когда он снова это процедил.

Значит, он всё-таки ослышался. Никто иной, как сам До Гук Ён, неверно понял ситуацию.

Его рубашка обуглилась и начала тлеть прямо на нём. До Гук Ён, даже не замечая этого, судорожно дрожал всем телом, начиная с кончиков пальцев.

— !..

Хан А тут же резко отдёрнула Вон Се Джин на себя. Обивка сиденья под ним уже плавилась с характерным шипением. Его браслет снова зашёлся пронзительным звоном.

— Хан А. Мне больно. Иди ко мне.

Он протянул к ней руку.

— Иди сюда, говорю.

— Нет.

За неё первой закричала интуиция врача.

Сейчас к этому телу прикасаться нельзя.

Протянутая рука так и замерла в воздухе. Знакомый первобытный ужас подкатил к самому горлу. Это жуткое предчувствие, которое она испытывала уже не в первый раз.

— !..

Вон Се Джин истошно закричала. Прямо у неё на глазах впадины, где только что были глаза её мужа, провалились внутрь.

Исчезли губы, которые то ли усмехались, то ли пытались что-то произнести. До Гук Ён, похоже, уже сам не осознавал, что именно он плавит.

— Д-доктор. Как вообще можно гайдить «это»…

На месте, куда указывал её дрожащий подбородок, смирно сидела масса покрасневшей плоти. От того, что можно было бы назвать человеческим лицом, почти ничего не осталось.

— Как… как можно гайдить такое, будучи в своём уме… Я н-не… я не смогу…

— Тогда выходите.

— Что?

— Быстро выходите из машины и бегите.

— А как же в-вы, доктор?

— Я ведь врач. Обычно мы не сбегаем, бросая пациентов на произвол судьбы.

— …

— Всё, быстро пошла вон отсюда!

В отчаянии Хан А изо всех сил вытолкнула гайда за воротник наружу.

— Это первый и последний раз, когда я позволяю тебе сбежать. Только в этот раз прощаю. В следующий раз — ни за что…

Хан А распахнула дверцу и буквально вышвырнула её из машины. Ошеломлённая Вон Се Джин споткнулась и повалилась на землю.

Казалось, та пыталась переварить её слова, но вряд ли хоть что-то поняла. Хан А спешно перебралась за руль и вдавила педаль газа.

Как можно дальше. Нужно увезти его как можно дальше от людей.

В боковое зеркало было видно, как Вон Се Джин вскочила и бросилась следом, но Хан А лишь прибавила скорость. Спину уже невыносимо пекло.

Не решаясь взглянуть на заднее сиденье, она сидела с прямой, словно одеревенелой шеей. Влага, выступившая на глазах, мгновенно испарялась в невыносимом жаре салона. Она просто упорно смотрела вперед, увозя сгорающего заживо мужчину.

— …

До Гук Ён, утративший и рассудок, и человеческий облик, просто пылал. Гигантская, запекшаяся от макушки до пят масса плоти. Он багровым изваянием застыл на сиденье, напоминая живую доменную печь в форме человека.

И при этом он ни на дюйм не изменил позы, аккуратно сложив руки на коленях. Словно благовоспитанный пассажир.

— Гук Ён…

Куда нам теперь ехать? Куда мне везти тебя? Я уже не знаю…

Может, просто поедем в наш родной город?

За лобовым стеклом простирался бесконечный, ослепительно яркий закат. Только теперь мир вокруг начал понемногу затихать. К горлу Хан А подступил ком.

— А ведь ты… мог бы прожить самую обычную жизнь.

При этих словах сгусток пламени на секунду тихонько промычал мотив песни, игравшей по радио. Хан А, подавив режущую боль в груди, сильнее вдавила педаль газа. Под ложечкой невыносимо заныло.

Глаза-впадины неотрывно буравили спину Хан А. И хотя самих глаз там больше не было, она спиной ощущала этот пристальный, ощупывающий её силуэт взгляд. Вскоре это абсолютно чёрное нечто медленно приоткрыло то место, где раньше находился рот.

— Ты… ты…

От хлынувшей из него энергии машина на секунду оторвалась от земли.

— Ты меня… любишь?

Это прозвучало как гибель всего мира.

Всё вокруг затопило белым светом.

* * *

Говорят, когда человек умирает, перед его глазами проносится вся жизнь…

— До Гук Ён. Знаешь, твоё лицо совсем не вяжется с твоим именем.

— Почему?

— Твоё имя слишком тяжелое и звучит как у какого-то аджосси.

— И какое же мне подойдёт?

— Хм…

Хан А моргнула, глядя на свои внезапно уменьшившиеся ручки.

Что это?

Замешательство длилось недолго — губы, словно птичий клюв, зашевелились сами собой:

— Тоджаги [1]. Как тебе?

[1] Тоджаги (도자기) — игра слов. Переводится как «фарфор/керамика», но слог «джаги» (자기) также используется в значении «милый/дорогой».

В ответ на это маленький До Гук Ён рассмеялся, легко, словно мыльный пузырь. Услышав этот звонкий, прозрачный смех, Хан А потёрла ухо.

Тощий и перепачканный мальчишка-ровесник, который тогда спросил: «Значит, меня теперь зовут Джаги?».

Стоя спиной к закату, он старался не шуметь и лишь застенчиво улыбался, а я просто заворожённо смотрела на него.

Это сон?.. Перед глазами всё закружилось.

— Знаешь, ребята из класса не хотят со мной играть.

— Мальчишки?

— Это так важно? Мальчишки или девчонки — без разницы. Они говорят, что со мной нельзя играть, потому что я живу у Зоны отчуждения.

— Потому что ты слишком красивая?

— Тоджаги, я серьёзно. Я вообще-то делюсь с тобой переживаниями. Улавливай суть.

— Хм… Ладно.

Он скрестил руки на груди и крепко зажмурился. Помычав так какое-то время, он вдруг приоткрыл один глаз.

— Так это мальчишки?..

А-а… Это воспоминания о нашем детстве.

Стоило ей это осознать, как картинка перед глазами снова перевернулась, а её тело стало ещё меньше. Она даже не успела сообразить, сколько ей сейчас лет, как вдруг — бам! — в неё прилетела жестяная банка.

Совершенно незнакомый мальчишка испепелял её взглядом, полным ненависти. Хан А опешила и не могла вымолвить ни слова. Меня что… только что ударили? Да ещё и кто-то, кого я вижу впервые?

Пугающе пылающий, прямой и бескомпромиссный взгляд. Глядя в эти чёрные как смоль глаза, искрящиеся неукротимой жизненной силой, она почувствовала, как запылала макушка от удара. И от кого — от какого-то восьмилетнего пацана, ростом с неё саму.

— Противная девчонка.

— Чего?.. Ах ты ж мелкий паршивец…

Даже когда перед глазами всё вспыхнуло белым, она успела подумать: «Неужели это та самая жизнь, что проносится перед глазами?».

* * *

Зона отчуждения.

Земля, ставшая непригодной для жизни после прорыва Врат. Безнадёжная территория, от восстановления и спасения которой государство отказалось, просто обнеся её колючей проволокой.

Говорили, что там царит беззаконие и прячутся сомнительные личности. Мама строго-настрого запрещала ей туда соваться, но ведь именно мама решила переехать в этот район.

Мама была человеком, который импульсивно скупал ненужный хлам и терял к нему интерес ещё до того, как сорвет упаковку.

В доме вечно было не протолкнуться из-за груды вещей. Хан А, стоило маме притащить что-то новое, тут же выносила ровно столько же на помойку.

Валяющиеся повсюду бутылки из-под алкоголя и пузырьки из-под таблеток, постоянно меняющиеся аджосси. Мама говорила, что работает кем-то вроде «врача», но Хан А ни на грош ей не верила. Слыша по ночам непонятные стоны, она лишь с головой зарывалась под одеяло.

Поэтому она каждый день выходила выбрасывать мусор. Сгребая в тележку на колёсиках всё то, на что мать даже не взглянула, она каждый вечер направлялась к колючей проволоке.

В те дни, когда к ним заявлялись бледные как смерть аджосси, маленькой Хан А прибавлялось работы. Желая оказаться как можно дальше от дома, она буквально сбегала на улицу.

Какой там врач…

Мама — лгунья.

Хан А обиженно сопела.

Разве врачи пьют, глотают таблетки и смеются сквозь слёзы?

Разве они не едят, не спят, усыхают на глазах и каждый день ходят с разбитым носом?

Сколько бы мама ни водилась с другими аджосси, «тот самый», которого она так ждёт, всё равно не придёт.

Даже я, в свои восемь лет, это понимаю. Почему же мама не видит?

Тот аджосси просто бросил её.

— …

Разве предсмертные воспоминания могут быть настолько отчетливыми?

Стоило протиснуться сквозь дыру в сетке рабицы, как перед ней открывался совершенно иной мир.

На ржавых контейнерах громоздились лачуги из фанеры, на них лепились чьи-то пристройки, на них — ещё одни. Дома здесь росли исключительно ввысь, образуя кривой, уродливый лабиринт.

Здесь обломки из Врат скапливались в гигантские, исполинские горы.

Сквозь искорёженную арматуру, подобно горным хребтам, тянулись кучи выброшенной техники и переломанной мебели. На самой вершине этой горы металлолома восседала стая ворон, оглашая округу хриплым карканьем.

Морща нос от тошнотворного запаха машинного масла, Хан А всё равно смело зашагала вглубь.

Из-за того, что мама тащила в дом всякий хлам и ни за что не хотела с ним расставаться, их жильё превратилось в свалку. А значит, придётся выбрасывать всё самой.

Только если избавиться от всего лишнего, можно будет хотя бы нормально ходить по дому.

Звяк. Звяк…

Хан А невольно замерла на месте. Ветра не было и в помине, но звук всё приближался. Звяк… Звяк…

— Эй. Ты собираешься всё это выкинуть?

Над головой с громким хлопаньем крыльев взмыла ворона. Подняв взгляд, Хан А увидела посреди руин мальчика. Он стоял, гордо возвышаясь над свалкой, и смотрел на неё сверху вниз, а за спиной у него высилась гора всякого хлама, вдвое превышающая его собственный рост.

Помятые кастрюли и жестяные банки, болтавшиеся у него на поясе, звенели от каждого движения. Звяк… Звяк…

Хан А ошарашенно захлопала глазами. Рот открылся сам собой.

— Ага… Если бы я могла, я бы и маму на помойку отнесла.

В то же мгновение лицо мальчишки странно исказилось.

Увесистая жестянка просвистела в воздухе и с глухим стуком ударила её по голове.

— Противная девчонка. Что за чушь ты несёшь.

Так произошла её первая встреча с другом детства — До Гук Ёном.