«Ребята. Обязательно запомните симптомы лихорадки пробуждения. Нужно знать их заранее, чтобы вовремя спастись. В момент пробуждения в качестве эспера цвет глаз меняется, а по телу идет жаркая сыпь, которую видно с первого взгляда. В это время все пять чувств резко обостряются, а нервы оголены, поэтому, если неосторожно приблизиться, можно сильно пострадать. Говорят, если случайно попасть под удар, можно даже умереть. Так что сообщать нужно в Центр, а номер телефона указан на обороте уведомления…»

Хан А снова встретила его в углу среди груды обломков.

В тени между искорёженными контейнерами. На усыпанной пеплом земле мальчик тяжело хватал ртом воздух, словно вот-вот умрёт.

От его пропитанного холодным потом лица исходил кислый запах. В обычное время она бы давно зажала нос, но, как ни странно, это её совершенно не волновало.

Мама вечно закатывала глаза и называла её привередой, говоря, что терпеть не может её тягу к чистоте, но сейчас Хан А видела перед собой лишь страдающего мальчика. Отчего-то внутри всё тревожно сжалось.

Стоило Хан А подойти, как он, видимо, почувствовав чьё-то присутствие, с трудом открыл глаза. Вокруг его радужки мерцал красноватый ореол. Неужели этот сборщик металлолома украл драгоценный камень?

Хан А, прогоняя эту нелепую мысль, наклонилась ещё ниже. Кажется, они даже соприкоснулись носами.

— Ты, кажется, кем-то становишься.

Хан А пробормотала это с искренним любопытством. То ли из-за пылающего жара, то ли ещё от чего, но белоснежный лоб мальчика раскраснелся.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до его лба, но шлёп — он резко отбил её ладонь. Его взгляд был острым, словно лезвие.

— Если донесёшь… я тебя убью. Таких, как ты, я быстро закопаю…

Он едва ворочал языком, но пылающие глаза говорили об абсолютной серьёзности. У мальчика было такое лицо, будто он и впрямь способен кого-то убить.

Хан А инстинктивно поняла это, но, как ни странно, ей совсем не хотелось убегать. Всё равно этой ночью ей было некуда пойти.

— …

Встретилась ли мама к этому времени с тем аджосси?

Мама, которая чахла на глазах, словно тяжелобольная, вдруг вскочила от одного-единственного звонка, возвестившего о приезде того аджосси.

Мама расчёсывала пальцами волосы, жёсткие, как солома, судорожно размазывала по губам растаявшую помаду и со смехом хлопала себя по щекам, чтобы придать им румянец…

Хан А вдруг стало зябко, и она придвинулась вплотную к мальчику.

— Ты прямо как горячая печка.

Мальчик застонал, но всё же нахмурился, словно поражённый её нелепостью.

— Знаешь. Если положить тебе на живот батат…

— Заткнись…

Хан А лишь пожала плечами.

— Если я сейчас на тебя донесу, взрослые ведь заберут тебя. Наш учитель говорил, что таких забирают в какой-то Центр.

— …

— Тогда ты станешь богатым. Тебе больше не придётся собирать металлолом или мусор, ты будешь жить очень-очень занятой жизнью, и тебя даже по телевизору могут показать. Я точно не знаю, но слышала, что это очень-очень здорово.

В ответ мальчик угрожающе скрипнул зубами.

— Помолчи. Я… ни на шаг отсюда не уйду.

Словно убеждая самого себя, он с силой прикусил губу изнутри.

— Умру, но не уйду. Пока не вернётся мама, я ни за что не выйду наружу.

Его расфокусированные зрачки странным образом то расширялись, то сужались. Хан А затаила дыхание, вглядываясь в эти удивительные метаморфозы.

Она невольно вспомнила о своей маме. Плачет ли она сейчас или смеётся?

Каково это — любить маму? Не найдя ответа, Хан А тут же покачала головой.

— Раз ты так сильно по ней скучаешь, мог бы просто выйти и найти её.

— Мама… велела сидеть здесь и не двигаться. Она плакала и говорила, что тогда обязательно за мной вернётся. Она мне обещала.

Хан А на мгновение лишилась дара речи. Она впервые видела лицо человека, который так сильно кому-то верил.

Несмотря на то, что мальчик переносил мучительную трансформацию пробуждения, его глаза сияли. Казалось, он верил в это всем сердцем.

Возможно, это было сродни тому слепому блеску, который появлялся в глазах мамы при виде того аджосси. Что-то твёрдое, как алмаз, с чем не могла сравниться никакая лихорадка пробуждения.

Хоть он и промок насквозь от холодного пота, хоть его губы потрескались, а всё тело била дрожь, мальчик ничуть не выглядел жалким.

Посреди этих грязных обломков он сиял ярче всего.

И от этого Хан А стало странно и жутко. Она не знала, нормально ли, когда от восьмилетнего ребёнка исходит такой свет.

Порывшись в карманах, она щедро намазала его просроченной мазью.

Пока она это делала, радужки мальчика наливались всё более густым красным цветом. Хан А, находясь на расстоянии, где чувствовалось его дыхание, снова всмотрелась в них.

Когда их взгляды встретились, мучительно стонавший мальчик резко нахмурился. Он оскалился с настороженным видом, но из его груди вырвался лишь задавленный горячий стон.

— Ук… хы-ы…

То ли от нехватки воздуха, то ли от боли, его плечи судорожно вздымались, а багровая сыпь от жара расползлась по шее и ключицам. Казалось, кто-то избивал мальчика изнутри раскалёнными углями.

Хан А осторожно стёрла пот с его лица. Мальчик посмотрел на неё затуманенным взглядом.

— Так больно… Кажется, сердце сейчас разорвётся…

Сквозь груды пепла медленно пронёсся ветер. Карканье ворон, доносившиеся издали крики и крутившееся в голове отчаянное, жалкое лицо матери.

Всё это вдруг показалось Хан А настолько далёким, что она невольно затаила дыхание.

— Ой, ты тоже?

Дети озадаченно уставились друг на друга.

Лихорадка пробуждения началась.

Лихорадка пробуждения длилась долго. Мальчик проболел добрую неделю. Всю эту неделю Хан А мчалась к мусоросжигателю, как только заканчивались уроки.

До Гук Ён каждый раз мучительно стонал в тени контейнера, а Хан А клала ему на лоб принесённое влажное полотенце или кормила консервами с ложечки.

Хоть она почти ничего не делала, но приходила каждый день. Спустя неделю мальчик, словно по волшебству, стряхнул с себя болезнь и поднялся на ноги.

С того дня они виделись каждый день. В обмен на сохранение тайны о его пробуждении мальчик пообещал избавляться от металлолома, который приносила Хан А. Это был своего рода контракт.

Так все мамины вещи отправлялись к До Гук Ёну, а мальчик разбирал их на части или перепродавал.

В одни дни он уносил на спине пропахшее перегаром одеяло, в другие — собирал мамины туфли со сломанными каблуками.

Зеркало, которое мама разбила в порыве гнева, кружки с засохшими следами помады, пластиковые пакеты, в которых бренчали пустые пузырьки из-под таблеток…

Хан А порой заворожённо смотрела в спину мальчика. Ведь те вещи, которые я так хотела скрыть, он как ни в чём не бывало таскал на своей спине.

Вещи, которые приносила мама, казались абсолютно бесполезным мусором, но стоило До Гук Ёну забрать их, как начинало казаться, что в них ещё осталась какая-то польза.

— И поэтому ты собрался надеть женскую одежду?

— Ты же сама в прошлый раз говорила, что завидуешь подружкам, которые держатся за руки и вместе ходят в женский туалет.

— Когда это я такое говорила? Я сказала, что меня это бесит!..

— Ага-ага. Ты завидовала.

— …

— Всё в порядке. Теперь можешь держаться за руку со мной и ходить туда вместе.

— Нет, ну ты же для всех всё равно мальчик…

— Я стану красивым, как ты. У меня даже лосьон есть.

Такими были их дни.

Не замечая смены времён года, мы беззаботно катались по Зоне отчуждения, словно семена одуванчика.

Весной мы собирали цветы, пробившиеся сквозь трещины в бетоне, а залитым водой летом катались на выброшенных пенопластовых коробках, наблюдая за проплывающим мимо мусором.

Осенью мы развлекались тем, что давили ногами вонючие плоды гинкго, а зимой я просто крепко обнимала мальчика. Он был горячим, словно пол в комнате, когда мама в хорошем настроении включала отопление.

И вот так после уроков я швыряла рюкзак и ждала его у входа в мусоросжигатель.

Как только издали доносился звон железа, я невольно вскакивала с места.

Мне нравилось смотреть на лицо мальчика, который замирал, увидев меня из-за угла. Он улыбался так, будто прождал этого весь день. И каждый раз, когда я видела его смягчившееся лицо, внутри отчего-то всё щекотало.

— В школе задали написать о своей мечте или о том, кем мы хотим стать в будущем, а я не знаю, что написать.

— Лишь бы не врачом. Из-за тебя мне стало только больнее.

— Что?!

— Та мазь, которой ты меня тогда намазала, была испорченной, да? От неё вдруг пошла сукровица, и глаза распухли…

— Тц! А ты сам-то кем хочешь стать?

— Тем же, кем и сейчас — сборщиком металлолома. Ну или аджосси в канцелярском магазине.

— Почему?

— Потому что ты будешь часто туда заходить.

— Тогда, может, мне стать учёной? Чтобы быстрее исписывать тетради и карандаши.

От этих слов мальчик тихонько рассмеялся.

Чем больше я узнавала До Гук Ёна, тем яснее понимала: он был смешливым и очень ласковым ребёнком. И всё же он был невероятно свирепым и сильным.

Возможно, эти слова не очень подходили маленькому ребёнку, но на взгляд Хан А всё было именно так.

Я слышала, что его бросили в семь лет.

С тех пор он без чьей-либо помощи научился выживать и стал зарабатывать деньги, находя любую работу, которая была ему по силам. И какой бы маленькой я ни была, я понимала, что это необычно.

Даже когда взрослые пинали его, он никогда не плакал и не издавал ни единого стона. Люди свысока смотрели на ребёнка без опекунов, но До Гук Ён никогда и ни для кого не становился лёгкой добычей.

Если его кусали — он, словно дикий зверь, кусал в ответ. Свои деньги он выбивал до последней копейки, а тех взрослых, кто без спроса распускал руки к его вещам, обязательно оставлял лысыми.

Хоть он и был чумазым, в нём пылала обжигающе мощная жизненная сила. Пугающе яркого, отчётливого цвета.

Его пламенная воля — выжить в этой грязи любой ценой — всегда приковывала к себе взгляд.

— Тоджаги. Знаешь…

— Ага. Проголодалась?

— Да нет… Тебе не кажется, что мы словно семья?

— …

— Насчёт твоей мамы не знаю, но мы с тобой. Только мы вдвоём.

— Хм. Может, у нас группа крови одинаковая? Наверное, поэтому нам нужно видеться каждый день и хочется быть рядом.

Как ни странно, эти слова звучали куда правдоподобнее, чем разговоры о настоящей семье.