— На сегодняшнем официальном брифинге Центр заявил об „успешной краткосрочной стабилизации“. Энергетические колебания и перепады температуры тела, являющиеся предвестниками потери контроля, заметно снизились, и было подтверждено, что биологические показатели в целом вошли в безопасную зону. Нельзя не отметить, что это огромная удача...

— Пожар! Доктор, здесь опять пожар!

Вон Се Джин со слезами на глазах барабанила в стену. Казалось, упала лишь крошечная, похожая на сигаретный пепел искра, но пламя в мгновение ока охватило одеяло и поползло дальше. Хан А ворвалась в палату с огнетушителем наперевес.

Вон Се Джин, у которой сейчас не было сил даже ложку держать, попыталась перехватить у нее баллон, но лишь с грохотом выронила его на пол.

Хан А спокойно отстранила девчонку, выдернула чеку и окатила горящее одеяло пеной.

— ...

Гук Ёну, казалось, было абсолютно плевать, горит там что-то или нет. Он неотрывно смотрел на кончики своих пальцев. По щелчку крупных пальцев пламя вспыхивало и тут же гасло. В палате не было ни малейшего сквозняка, но его больничная роба слегка колыхалась.

Даже читая книгу, он умудрялся поджечь страницы, а когда брался за спицы — у него вспыхивала пряжа. Она уже сбилась со счета, какой это был раз. Хан А направила раструб огнетушителя на мужа и обдала его пеной с ног до головы.

— Эспер До Гук Ён, предписания врачей для вас шутка? Вам же ясно сказали пока не использовать свои способности бездумно, что вы творите?

Услышав строгий упрек, Гук Ён, с ног до головы осыпанный белым порошком, виновато вжал голову в плечи. Он даже попытался сгорбиться, чтобы казаться меньше, но со стороны это выглядело лишь комично.

Осознав нелепость ситуации, он неловко почесал щеку: «Ну-у...» и, виновато поглядывая на жену, взялся за плечо и начал медленно его разминать. Хрусь, хрусь. Раздался сухой звук суставов, застоявшихся от долгого бездействия.

Огромное, внушающее трепет тело ростом под метр девяносто, по мере того как отступала угроза потери контроля, словно оживало на глазах, наливаясь прежней силой. Глядя на это зрелище, Вон Се Джин с таким видом, будто у нее несварение желудка, мертвой хваткой вцепилась в Хан А.

— Доктор, давайте закупим огнетушители оптом...

Шел десятый день непрерывного гайдинга.

— В настоящий момент личность гайда, процент совместимости, а также перспективы их дальнейшего сотрудничества официально не разглашаются. К тому, кто же этот загадочный гайд, спасающий нашего героя, приковано всеобщее внимание...

— А что, если у меня вдруг начнутся месячные?

На рассвете двенадцатого дня гайдинга Вон Се Джин, тайком принявшая душ в дежурной комнате Хан А, подошла к ней, отряхивая мокрые волосы. Из-под безразмерной футболки торчали голые влажные ноги.

— Эсперы ведь... наверное, очень чувствительны к запаху крови?

— Они просто умеют профессионально убивать, но это не настолько утонченная порода, чтобы по запаху вычислять женский цикл. А уж Гук Ён... он и вовсе в таких делах ровно ноль.

Оторвавшись от работы, Хан А сунула девчонке в рот две упаковки экстракта женьшеня. Вон Се Джин, видимо, уже привыкшая к таким подкормкам, энергично высасывала содержимое, пританцовывая на ходу.

— Если так переживаешь, я под любым благовидным предлогом подкорректирую расписание так, чтобы гайд Вон Се Джин не попадалась эсперам на глаза.

— ...

— Ну, или можно просто отправлять к ним других эсперов и гайдов, у которых тоже цикл, чтобы сбить их со следа.

Хан А произнесла это сухо, как о чем-то само собой разумеющемся, и девчонка глуповато заулыбалась.

— Тогда я... пожалуй, буду держаться поближе к вам, доктор. Говорят, если проводить много времени вместе, то и циклы синхронизируются. Раз уж нам предстоит жить под одной крышей, лучше уж я подстроюсь под ваш график, доктор...

Она присела на край стола в ординаторской, за которым Хан А была поглощена работой, и с неподдельным любопытством принялась вертеть в руках заранее купленные мужские боксеры. Хан А бросила на нее короткий взгляд.

— Надень штаны. И заруби себе на носу: я взяла над тобой опеку и держу рядом с собой именно для того, чтобы решать проблемы по мере их поступления. Так что кончай об этом трястись.

Хан А затолкала кусок марли внутрь латексной перчатки. Затем дважды перетянула хирургическим узлом. Концы туго закрепила хирургической нитью.

Вон Се Джин затаив дыхание следила за её манипуляциями. Когда Хан А протянула ей готовое изделие, девчонка долго тыкала пальцем в искусственный член, а затем задумчиво выдала:

— А он не слишком мягкий? Насколько я знаю, эта штука должна быть побольше и... потверже, что ли...

— Это версия в состоянии покоя.

— ...

— Неужели ты еще не улавливаешь разницы? Вот он — суровый мир взрослых.

— Доктор, вообще-то мне уже больше двадцати...

— Просто ты так на это смотришь, будто вообще не понимаешь, как всё устроено.

«Неужели мне придется проводить для нее еще и уроки полового воспитания?» — промелькнуло в голове у Хан А. Немного поразмыслив, она произнесла:

— Не вздумай показывать свою неопытность в таких ситуациях. Тебе предстоит тесно общаться с эсперами, а это народ куда более грубый, чем ты можешь себе представить. Хочешь не хочешь, а придется привыкать: мат для них — дело обычное, да и сальные шуточки они отпускают только в путь.

— А-а...

— Если начнешь при каждом слове заливаться краской и мямлить — пиши пропало. В мужском коллективе всё просто: как только над тобой начинают открыто ржать, ты скатываешься на самое дно иерархии.

Слушая саму себя, Хан А всё отчетливее понимала, как именно ей предстоит муштровать Вон Се Джин.

Двадцатиоднолетний, зеленый, ни черта не смыслящий личный гайд самого До Гук Ёна. Идеальная мишень для всех закомплексованных выскочек. Сможет ли Гук Ён по собственной воле защитить этого несмышленого ребенка?

— Да я же на стройке работала! Там мужики и не такое загибали. Так что меня этим не прошибешь...

— ...

— То и дело орали: «заливай бетон», «отменяй всё к чертям» или «давай потрахаемся»...

— Что-то в этой логике явно не сходится.

Хан А недовольно нахмурилась. Каждый раз, когда она смотрела на девчонку, больше похожую на недоразвитого пацана, в груди шевелилось необъяснимое чувство вины.

— В общем, я хотела сказать, что к суровому мужскому миру я уже привыкла.

Кашлянув, Вон Се Джин с легкой опаской спросила:

— А вот... аджосси Гук Ён... он тоже часто такие пошлости выдает?

Да какие уж там пошлости.

Замешкавшись лишь на долю секунды, Хан А уверенно покачала головой. Гук Ён был далек от подобной грязи.

Но какими были его боевые товарищи — это уже другой вопрос. Вспомнив лица эсперов, которые когда-то яростно противились их браку (и чьи имена она уже давно забыла), Хан А на мгновение помрачнела.

Сказать по правде, она никогда не видела, как он общается со своими в неформальной обстановке, поэтому не могла знать наверняка...

— У Гук Ёна ты вряд ли наберешься плохих слов.

Услышав это, Вон Се Джин неловко отвела взгляд. Кажется, она даже тихо, безо всякого энтузиазма протянула: «А... правда?».

— Судя по всему, мнения экспертов относительно сроков возвращения эспера До Гук Ёна к оперативной работе кардинально разделились. Медицинское сообщество придерживается крайне осторожной позиции, заявляя: „Текущий этап гайдинга позволяет лишь поддерживать базовые функции жизнедеятельности“. Поскольку эспер До Гук Ён является ключевым звеном в системе реагирования на катастрофы, его преждевременное возвращение в строй может обернуться непредсказуемыми последствиями...

— Надо же. Способность к концентрации восстановилась куда быстрее, чем я рассчитывала.

Профессор Сон Ин Гён с довольным видом отхлебнула растворимый кофе. За зеркальным стеклом До Гук Ён безостановочно вязал. Это занятие настолько не вязалось с его внушительной фигурой и широченными плечами, что выглядело почти комично.

Его взгляд на секунду останавливался на Вон Се Джин, улавливая рассеянный в воздухе фоновый гайдинг, после чего он снова с невозмутимым видом принимался перебирать петли.

Тот факт, что его руки работали без остановок, красноречиво свидетельствовал: к нему вернулась способность выполнять тонкую работу, требующую ясного рассудка.

Свитера, плюшевые игрушки, безрукавки, носки. Вещей незаметно скопилась уже целая гора. Их пестрота казалась чем-то чужеродным, словно они по нелепой случайности оказались в этом стерильном, бесцветном изоляторе. И всё же от мужчины, который неторопливо, откинувшись на спинку койки, переплетал нити, веяло невероятным умиротворением.

По сравнению с теми бесконечными годами, когда он не мог ни связно говорить, ни трезво мыслить, а просто сидел в инвалидном кресле, похожий на накачанное транквилизаторами животное, это был колоссальный прорыв.

Мы не упустили золотое время.

Наконец-то этот бесконечно повторяющийся день остался далеко позади.

Гук Ён. Ты выжил. Ты не сорвался. Никто не погиб. Хан А устало потерла лицо, словно стирая с него многодневное напряжение.

— Уровень угрозы тоже упал ниже тридцати процентов. Теперь ты вполне сможешь обеспечить ему должный уход и в домашних условиях.

Глаза профессора Сон радостно блеснули.

— На полевые операции ему, конечно, пока путь заказан, но он вполне сможет восстановиться до уровня, при котором болезнь почти не будет мешать обычной жизни, верно?

Хан А с готовностью закивала.

В тот самый день До Гук Ён собственноручно сложил инвалидное кресло и отодвинул его в сторону, давая понять, что оно ему больше не понадобится.

— Значит, мы оформляем временную выписку.

Её персональный кошмар наконец-то подошел к концу.

* * *

С мокрых волос на аккуратно сложенную больничную робу капала вода. Вышедший из душа До Гук Ён с откровенной скукой смотрел на серую униформу, которую он занашивал до дыр последние три года.

Вода, стекавшая по влажным волосам, скользила по тяжелому ошейнику-блокиратору и растекалась по литым грудным мышцам. На тумбочке рядом с кроватью лежали его личные вещи — несомненно, их принесла жена.

Его любимая повседневная одежда из прошлой жизни. Старенький, уже безнадежно устаревший мобильник и удостоверение. Круглый жетон эспера и потертый бумажник.

Однако он смотрел на всё это абсолютно равнодушно, словно на вещи постороннего человека. Единственным, с чем он не расставался ни на секунду, было поцарапанное, потускневшее обручальное кольцо. Он по привычке провел по нему большим пальцем.

— ...

Его взгляд был тяжелым, на дне зрачков застыл какой-то темный осадок. С того самого дня, как его перевели в группу критического риска, все эти три долгих года он цеплялся за жизнь исключительно благодаря лошадиным дозам препаратов. Он был живым трупом.

Его тело постоянно раздавливало изнутри невидимым прессом. С каждым вдохом легкие словно до краев забивало едкой копотью, а нервные окончания вопили от боли, будто горя в аду, даже когда он не шевелился. Но всё это было похоже скорее на белый шум, нежели на физическую боль.

Даже когда ему казалось, что кости плавятся заживо, стоило перетерпеть этот приступ пару секунд — и боль отступала, становясь привычным фоном. Как и прежде, он чувствовал, что его внутренности скручивает в тугой узел, но до самого конца не мог понять, означает ли это, что ему «больно».

И тем не менее, его раз за разом накачивали транквилизаторами или просто вырубали закипающее сознание убойными дозами наркотических анальгетиков.

Он давно уже не смел надеяться, что выберется отсюда живым. Это было время, когда он лишь шаг за шагом, день за днем, смиренно шагал навстречу собственной смерти.

Терпел еще один день, только чтобы лишний раз увидеть Хан А. И так же слепо, по-дурацки ждал еще один день, просто услышав от нее: «Я приду завтра». Вот так и пролетели эти три года.

«Меня зовут... Вон Се Джин. Рад встрече, аджосси...»

Но стоило ему только получить гайдинг, как ощущение, будто с него заживо сдирают кожу, чудесным образом испарилось.

Кожа, до этого трескавшаяся и кровоточащая, начала стремительно заживать. Эти изменения происходили настолько молниеносно, что вызывали скорее дискомфорт и глухое раздражение, нежели радость. Его тело шло на поправку.

— А. С ума сойти.

Даже сейчас, стоило ему просто вдохнуть остатки энергии гайда, витавшие в воздухе изолятора, как тяжелое, свинцовое давление в черепе мгновенно рассеивалось. И это была тишина совершенно иного рода, нежели то чувство покоя, что он испытывал в объятиях жены. К горлу подкатил ком, и захотелось грязно выругаться.