1 - 21
— Разве можно так безоглядно набрасываться на её величество императрицу, ваше величество?!
От этого окрика Гиперион ещё ниже опустил голову.
Безоглядно.
Да, это слово подходило как нельзя лучше.
Он забылся и жадно взял жену. Даже не замечая, как ей тяжело и больно.
— Боже мой. Как же ей было тяжело, если она лишилась чувств… Ох. В первый раз ведь волнуешься ещё сильнее…
Под этими упрёками Гиперион молча теребил пальцы.
Ему было немного обидно. Он и сам волновался — в первый раз.
Он не помнил, как проработал весь день. Смотрел в бумаги, а буквы никак не складывались в слова, и Сигно рядом нарочито тяжело вздыхал.
Дрожащей рукой он то и дело откладывал перо и снова брал его. А то вдруг краснел ни с того ни с сего.
Не день, а сплошная неразбериха.
Чем ближе был вечер, тем сильнее колотилось у него сердце.
Когда, покончив со всеми делами, он вернулся в главный дворец и увидел, где горит свет, уголки его губ сами собой поползли вверх.
Там его жена.
Жена, которую за три года он ни разу толком и за руку не подержал.
Гиперион поспешил к себе и вымылся.
Он и обычно следил за чистотой, но сегодня тёр себя так, что, казалось, сдерёт кожу.
Она ведь всегда видела меня только грязным.
Как ужасно он выглядел, возвращаясь во дворец раз в несколько месяцев, Гиперион знал лучше всех.
Засохшая грязь, кровь, которую не удавалось до конца отмыть, — после многодневной бешеной скачки вид у него был хуже некуда.
И всё же Ланиакея ни разу не сказала ему дурного слова. Лишь бледнела при виде пятен крови.
В следующий раз нужно убивать так, чтобы крови брызгало поменьше.
К Гипериону порой наведывались незваные гости.
Но гость есть гость, и он всегда принимал каждого так, как тот заслуживал.
Отрубал голову или ноги. Пронзать живот он не особенно любил: слишком смердело нечистотами.
Но однажды он отпустил гостя живым. В тот день, когда вернулся рыцарь, которого он посылал на приём со сбором подарков.
Ездить туда никто не хотел, поэтому тянули жребий, и поехал проигравший. Обычно, вернувшись, тот с кислой миной отдавал ему золотые, которые знать бросала будто в насмешку.
«Ваше высочество, вот что мне дали».
Рыцарь протянул Гипериону носовой платок.
Посреди разорённого приграничного поля боя белоснежный мягкий платок выглядел совершенно чужеродно.
Гиперион холодно уставился на платок. Без сомнения, из императорского дворца. А значит, для него это всё равно что яд.
Он уже хотел велеть выбросить его, решив, что императрица опять затеяла какую-то пакость, как заметил вышивку в уголке платка.
Императрица, вышивая, всегда с гордостью добавляла к гербу императорского дома герб своей семьи.
А на платке, который привёз рыцарь, была вышита лишь одна буква.
«L».
На миг задумавшись, чей он, Гиперион вскоре вспомнил человека с такой буквой в имени, связанного с ним самим.
Того, кто всегда встречал его, в каком бы виде он ни являлся.
Гиперион выхватил платок из рук рыцаря, будто у него отнимали его собственное.
Рыцарь изумлённо сказал:
«Это её высочество дала, сказала, что не знала, что это приём со сбором подарков…»
От этих слов рука Гипериона ещё крепче сжала платок.
А той ночью Гиперион впервые отпустил живым явившегося к нему ночного гостя. Ведь день и правда выдался хороший.
— Ваше величество! Вы меня слушаете?!
Услышав окрик, Гиперион поспешно отогнал воспоминания и снова сосредоточился на сыпавшихся на него упрёках.
— Вы ничего не говорили, и я решил, что, вернувшись во дворец, вы взяли уроки, а тут… Я ведь и в прошлый раз вам говорил! У вашего величества размеры намного больше обычного, поэтому…
— Да хватит уже пилить его величество! Не видишь, он сейчас сквозь землю провалится?
Мужчина, казалось, готов был говорить вечно, но наконец умолк, когда на него прикрикнула стоявшая рядом женщина средних лет.
Гиперион посмотрел на стоявших перед ним двоих.
Джемма Энси.
Тамил Энси.
Супруги-лекари, которые всё время были с Гиперионом, пока он служил на границе.
Их обвинили в том, что они отравили какого-то провинциального лорда, и уже собирались казнить, когда Гиперион спас им жизнь. С тех пор супруги повсюду следовали за Гиперионом и лечили его и его рыцарей.
Когда Гиперион стал императором, они получили право служить во дворце и только сегодня должны были наконец туда прибыть. Из всех, кого знал Гиперион, они жили друг с другом дружнее всех, и детей у них было целых пятеро.
Теперь, беспокоясь о здоровье Джеммы, они решили больше детей не заводить, но и сама Джемма, и все пятеро детей были на редкость здоровы.
Поэтому Гиперион отправил им, собиравшимся ехать не торопясь, письмо:
«Мне нужен ваш совет. Поэтому приезжайте как можно скорее».
Из-за этого супругам пришлось спешно ехать в столицу.
И приехали они как раз сегодня.
Они распаковывали вещи, собираясь завтра явиться к Гипериону с поклоном, когда он примчался к ним сломя голову, и их тут же привели в главный дворец.
Джемма, глядя на Гипериона, на редкость понурого, то и дело шлёпала мужа по руке.
— Разве его величество нарочно довёл её величество до обморока? Ты разве не помнишь, как он каждый раз оживлялся, стоило заговорить о её величестве? Как же долго он, наверное, ждал этого дня!
— Так-то оно так…
— Ты и сам в первый раз никуда не годился. Пусть наш государь во всём искусен, но в чём-то одном и он может быть неопытен!
От её прямоты понурых мужчин стало двое.
— Так или иначе, её величество лишилась чувств от потрясения и боли — уж слишком она волновалась. К счастью, телу её ничего не угрожает, но… м-м, потрясение могло быть и душевным, так что, когда она очнётся, нужно будет осмотреть её ещё раз.
Услышав от Джеммы, что телу ничего не угрожает, Гиперион наконец облегчённо выдохнул.
В этот момент с кровати, где лежала Ланиакея, донёсся шорох.
Обернувшись, он увидел, что она чуть сменила позу.
Просыпается?
Гиперион торопливо подошёл к кровати.
Вблизи было видно, что лицо Ланиакеи немного порозовело. Но Гипериону оно всё ещё казалось мертвенно-бледным.
Гиперион опустил взгляд. Она лежала под одеялом, но он ясно чувствовал очертания её хрупкого тела.
Рядом с ним оно было совсем крошечным. И всё же он непременно хотел в неё войти…
Вспомнив ту минуту, Гиперион прижал тыльную сторону ладони к покрасневшей шее.
Оттого что при таких обстоятельствах у него кружилась голова от одних воспоминаний, он казался себе самым грязным зверем на свете.
Но перед глазами всё равно вставало то, что он видел. Ланиакея, сидевшая перед ним, — её тело оказалось ещё прекраснее и нежнее, чем он себе представлял.
По правде говоря, после восшествия на престол больше всего он ждал того, что наконец сможет всё время быть с ней рядом.
Но он жестоко просчитался. Он думал, что раз они император и императрица, то, само собой, будут вместе, но вышло иначе: чаще случались дни, когда они не виделись ни разу.
Гиперион вспомнил прежнего императора и императрицу, которых, возвращаясь изредка во дворец, всегда видел вместе.
Тогда он об этом не задумывался, но теперь понял, что они, похоже, по-своему любили друг друга. Иначе вряд ли смогли бы всё время держаться рядом.
Как бы то ни было, увидев сегодня Ланиакею, Гиперион понял, что плотина, сдерживавшая его чувства, вот-вот рухнет.
Ничего удивительного. Они женаты три года. Чтобы выкроить время, которого не было, он с остервенением истреблял врагов и, даже не умывшись, мчался во дворец.
Только так он мог хотя бы раз пообедать с собственной женой. И когда она обнажилась перед ним, Гиперион повёл себя так же, как те похотливые люди, над которыми прежде смеялся.
Ему хотелось обладать ею ещё и ещё, чувствовать её ещё и ещё. Поэтому он вошёл глубже, хоть и понимал, как ей тяжело.
В тот миг ему тоже было больно. Тело, обострившееся как никогда, в полной мере ощутило тепло и тесноту.
Но всё это, вместе с болью, сводило его с ума.
Так, что он даже понял, почему другие сходят с ума от плотских утех.
Поэтому Гиперион хотел войти ещё глубже.
Но едва он двинул бёдрами и вошёл глубоко, тело Ланиакеи задрожало и обмякло. Она лишилась чувств от потрясения.
Он чувствовал вину — и в то же время обиду.
Раз так тяжело, сказала бы — зачем терпеть до обморока…
В этот момент ресницы Ланиакеи дрогнули. Вскоре она открыла глаза и медленно моргнула. А потом, глядя на Гипериона, пробормотала:
— Это сон?..
Сон? Неужели я стал для неё кошмаром?
Он тревожился, и всё же с языка сорвались слова, полные той обиды, что он только что таил в душе:
— Почему вы не сказали мне остановиться?
Он не собирался, но голос его прозвучал громко.
Затуманенные глаза Ланиакеи широко раскрылись. Она поняла, что это не сон и что он говорит с ней.
— Скажи вы раньше, до такого бы не дошло!..
Гиперион хотел было продолжить, но испуганно умолк. В круглых глазах Ланиакеи, смотревших на него, уже дрожали слёзы.
— Нет, я…
Пока растерянный Гиперион не знал, что сказать, и метался, Джемма и Тамил, стоявшие позади, сочувственно поцокали языками.
Почему-то казалось, что путь у императорской четы будет нелёгким.
