1 - 27
Потом подошёл день свадьбы, и, снова покидая крепость, Гиперион надел самую чистую и опрятную одежду, какая у него была. Хоть и знал, что по дороге всё равно её испачкает.
Так Джемма поняла, что Гиперион отдал сердце принцессе из далёкого королевства, на которой ему предстояло жениться.
* * *
Вот я и думала: раз он взошёл на престол, теперь всё наладится. И кто бы мог подумать, что выйдет такая незадача.
Глядя на Гипериона, которому не терпелось поскорее отправиться к императрице, Джемма как бы между прочим посоветовала:
— Её величеству, похоже, тяжело — столько дел. Она ведь внезапно стала императрицей, ноша для неё, видно, тяжела.
— !..
У Гипериона хватило чутья понять, на что намекает Джемма.
Поэтому он спросил у Ланиакеи, которая напряглась при виде него, как она себя чувствует, а потом как бы невзначай перевёл взгляд на бумаги, которые она просматривала.
Дальше разговор пошёл легче, чем он думал. Хотя поначалу это был скорее не разговор, а он объяснял, а Ланиакея записывала.
Тем временем они понемногу оказывались всё ближе друг к другу. Пусть лишь для того, чтобы удобнее было передавать друг другу бумаги, но Ланиакея, сначала сидевшая напротив, незаметно оказалась рядом с ним. Одного этого хватило, чтобы у Гипериона забилось сердце.
А когда они стали вместе ужинать в кабинете, он обрадовался ещё больше. Прежде, когда он был принцем и приезжал во дворец, ему доставался разве что один обед.
Слишком мало времени, чтобы насмотреться на жену, сидевшую от него поодаль.
А теперь она была совсем близко. И, может быть, оттого что он велел подать что-нибудь простое…
Ланиакея, в отличие от прежних неловких обедов, с аппетитом уплетала бутерброды, будто и правда проголодалась.
То, как непринуждённо она ела у него на глазах, радовало Гипериона ещё больше. А потом ещё и знакомство с духом.
Дух воды, требовавший у него сахару, был поистине удивителен, а Ланиакея, беседовавшая с этим духом, казалась ещё загадочнее.
Правда, того, что она вот так заснёт, он не ожидал.
Глядя на спящую Ланиакею, он ощутил лёгкое сожаление.
Ему хотелось поговорить с ней ещё. О духах — точнее, услышать, с каких пор она дружит с теми, кого так запросто зовёт друзьями.
Но и спящая она ему нравилась. Ланиакея закрыла глаза без всякой настороженности, хотя он сидел прямо перед ней. Да и перед сном так легко протянула ему руку.
Гиперион посмотрел на сцепленные руки с переплетёнными пальцами.
В ту ночь он тоже вот так держал её за руку. Перед тем как войти в неё глубоко, их пальцы сплелись раньше, чем тела.
Держа одну руку так, что она ни за что не высвободится, он взял и другую руку Ланиакеи. Но та и не думала просыпаться.
Видимо, призыв духа отнимает больше сил, чем я думал.
Ему было любопытно и удивительно, но раз так, просить её снова показать духов он не собирался. Если кто-нибудь увидит, ничего хорошего из этого не выйдет.
А ещё его не переставало радовать то, что, когда он попросил показать тех, кого она всё время скрывала, она без колебаний их показала, — пусть он и раскрыл её тайну сам.
Погружённый в раздумья, Гиперион опомнился, почувствовав, как в его ладони что-то шевелится. Видно, Ланиакее стало тесно оттого, что он всё держит её за руку, и она во сне пыталась высвободиться.
Устроившись рядом с ней поудобнее, он крепче сжал её руку.
— М-м…
Руке не стало свободнее, как ей хотелось, и Ланиакея чуть нахмурилась, ещё несколько раз попыталась высвободиться, а потом, видно, сдалась и затихла.
Гиперион, не выпуская её притихшей руки, легонько сжал пальцы. А когда казалось, что слишком сильно, ослаблял хватку.
Он повторял это снова и снова, давая ей привыкнуть к тому, что её рука в его руке, и Ланиакея больше не пыталась её отнять.
Только тогда на лице Гипериона появилась довольная улыбка.
До возвращения во дворец он держал жену за руку всего один раз.
В день свадьбы, когда они стояли перед епископом.
Это длилось всего несколько минут, но то ощущение до сих пор оставалось у него на руке. Да и то — сквозь перчатку.
Изредка приезжая во дворец, он всякий раз смотрел издали на руку Ланиакеи и сглатывал.
Хоть бы раз взять её за руку.
Гиперион сам пугался таких мыслей.
Я что, извращенец? Почему я веду себя как мальчишка, который сохнет оттого, что не может взять девушку за руку?
Он старался больше об этом не думать, но желание взять её за руку то и дело выскакивало в его сознании, когда он меньше всего этого ждал.
Когда он сражал врага, когда в лютый зимний мороз сознание начинало мутиться, когда он бездумно жевал скверную еду.
Поэтому в первую ночь, когда он наконец взял её за руку, Гиперион на миг затаил дыхание. Рука оказалась ещё меньше и мягче, чем он думал. И от этого было до безумия хорошо.
Но в тот день всё закончилось плохо, и, беспокоясь о том, как чувствует себя Ланиакея, он вдруг подумал: «Неужели я больше не смогу взять её за руку?..»
Он так этого боялся, но, к счастью, Ланиакея, будто не видя ничего сложного в том, чтобы дать руку, доверила ему свою.
Рука, загрубевшая от долгих лет с мечом, протиснулась между тонкими пальцами.
Когда толстые суставы, проникнув между сомкнутыми пальцами, задели нежную кожу с внутренней стороны, с губ спящей Ланиакеи сорвался тихий стон.
Наверное, ей было щекотно и досадно.
Гиперион снова принялся медленно сжимать и разжимать её руку.
Джемма и Тамил говорили: ни в коем случае не добиваться ничего силой, а просто почаще касаться её, чтобы прикосновения казались чем-то естественным.
Поначалу он думал, что в этом нет ничего трудного. Просто держать за руку — да для него это подарок.
Но теперь, держа её за руку, он, кажется, понял, чего опасались супруги Энси.
В конце концов, он тоже человек: получив одно, тут же хочешь другого.
И вот доказательство — его собственная рука: держит ту самую руку, о которой он так мечтал, и уже тянется дальше.
Глядя на белые пальцы в своей ладони, Гиперион подумал: «Хочется проглотить».
Наверное, если взять их в рот, они окажутся сладкими. И наверняка от этого закружится голова от восторга. Что за новый мир ему тогда откроется?
Гиперион медленно поднёс её руку к губам.
Ланиакея тихо спала, не ведая, куда клонится дело, и ему было почти жаль её.
Когда её рука оказалась у самого его лица, Гиперион на миг вздрогнул.
Он, наверное, сошёл с ума. Иначе разве может от одного пальчика жены так сбиться дыхание?
Он и сам не понимал, что с ним творится. В жизни ему не доводилось испытывать особенно сильных чувств.
В детстве он ещё, кажется, и злился, и грустил.
Но в монастыре он перестал повышать голос, а на границе — плакать.
Это было хорошо. Тому, кто хочет выжить, чувства — лишь помеха.
Да и выживал он с таким упорством не ради чего-то особенного. Он был принцем. Брошенным, отвергнутым принцем — но только в этом и заключалась единственная его ценность.
В детстве, пока он жил во дворце, учителя без устали твердили ему:
«Вы принц, и существовать — ваш долг и ваше право».
О праве он мало что знал, но долг следовало исполнять. Лишь мысль о том, что как принц он обязан выжить, и держала его.
А значит, когда на престол взойдёт кто-то из братьев и он перестанет быть принцем, когда угаснет даже его право на престол…
Тогда, наверное, можно будет спокойно умереть где-нибудь на границе.
Он как раз так думал, когда его вызвала императрица. И приставила к нему ту, кого называли женой.
В тот день у Гипериона появился ещё один долг перед жизнью.
И в тот же день у него появилась ещё одна причина жить.
— Ланиакея.
Губы, готовые проглотить тонкий пальчик в его руке, замерли и позвали ту, от кого у него так кружилась голова.
Недавно он жалел, что она уснула, а теперь думал, что это даже к лучшему. Иначе она снова испугалась бы и попыталась убежать.
Сдерживая прерывистое дыхание, Гиперион медленно поцеловал тыльную сторону её руки.
Хватит и одной неудачи по его неопытности. На этот раз он будет действовать очень медленно, но наверняка — и подготовит всё так, чтобы добиться успеха.
Чтобы и она могла разделить с ним то, что чувствует он.
На этой неделе — руки.
Целуя и другие её пальцы, Гиперион вспомнил, какую следующую ступень назвали супруги Энси.
А на следующей неделе…
Его взгляд упал на её нежную, мягкую щёку.
Вот что ему хотелось проглотить вслед за рукой.
