Онлайн чтение книги Метод обольщения бойцовской собаки The courtship of a fighting dog
1 - 5

Глава 5

Выехав из отеля, машина Му Гёля заехала на территорию заброшенного здания.

Вр-р-рум.

Как только автомобиль остановился, к нему тут же подошел мужчина в костюме, двигаясь вразвалку.

— Давно не виделись, а?

Мужчина, вытаращив глаза, смотрел на вышедшего из спорткара Му Гёля и кружил вокруг роскошной машины.

— Псина из игорного притона не сдохла и снова припёрлась.

Это была насмешка, пропетая нараспев. В глазах Му Гёля мелькнул опасный блеск. Мужчина, не желая уступать, тоже скривил лицо. Всего год назад этот парень был у него в подчинении. А теперь, выбравшись из этого болота, ведет себя как важная птица — это жутко бесило. И вызывало жгучую зависть.

— Хлебнул свежего воздуха и забыл свое место?

— Не нарывайся попусту.

— Ах ты, сучонок.

Мужчина, выпятив пухлый живот, уже двинулся на Му Гёля с явным намерением затеять драку.

— Му Гёль приехал?!

Раздался окрик сверху. Му Гёль и мужчина одновременно подняли головы. Из окна второго этажа высунулся по пояс человек. Тяжелая рука с сигарой. Это был Ю Квон Хёк. Хозяин этого заброшенного здания и тот, кто вырастил нынешнего Му Гёля.

— Чего стоишь, заходи живо!

От крика Квон Хёка, прорезавшего ночной воздух, мужчина с неприязнью во взгляде отступил на шаг. Му Гёль прошел мимо него и толкнул железную дверь.

Войдя внутрь, Му Гёль рукой разогнал сигаретный дым. Разноцветные огни замелькали перед глазами, вызывая головокружение. Мир, немного оторванный от реальности. Это было подпольное казино. Игровые автоматы, плотно уставленные вдоль обеих стен, вращались, сверкая огнями. В центральной игровой зоне шли игры в блэкджек, баккару и рулетку, а люди, занимавшие места за столами, делали ставки с такой серьезностью, словно принимали судьбоносные решения.

— Да! Есть!

— А, бля-я-ядь!

Ликование и вопли, смешанные воедино в подпольном притоне. Мир, в котором Му Гёль жил и выживал последние десять с лишним лет.

«Дно».

Так что Се Гён была права во всём. Возможно, именно поэтому внутри всё так скрутило. Потому что человеком, который до сих пор помнит то дно, от которого он, как ему казалось, избавился, оказалась именно Ын Се Гён.

Му Гёль ступил на железную лестницу. С каждым шагом раздавался скрип, режущий слух. Поднявшись наверх, он открыл ржавую дверь, за которой открылось пространство, похожее на модельный дом. Обстановка была немного хаотичной, но повсюду стояла брендовая мебель. Место, которое в буквальном смысле пахло деньгами.

— А вот и этот ублюдок.

Как только он ступил в это безвкусное, но дорогое пространство, на него тут же посыпались ругательства. Квон Хёк, невысокий, но крепко сбитый, одетый в тесную рубашку, подошел к Му Гёлю. Из-за толстой шеи он всегда оставлял верхнюю пуговицу расстегнутой.

— Ублюдок, у которого ни капли привязанности.

— Была бы хоть капля, я бы сюда не пришел.

— Ты приползаешь, только когда тебя позовут, вот я и говорю.

Перед Му Гёлем возник хрустальный стакан. Виски плескался в нем, переливаясь через край.

— Бери.

— Я за рулем.

— Я дам тебе водителя, так что пей.

Чокнувшись стаканами, Квон Хёк широко раскрыл рот и опрокинул в себя виски. Один из верхних передних зубов, вставленный пару лет назад, сверкнул. Золотой зуб был визитной карточкой Квон Хёка. Осушив стакан залпом, Квон Хёк звякнул своим пустым стаканом о нетронутый стакан Му Гёля.

— Посмотрите-ка, какой бунтарь?

— Я давно ушел из этого бизнеса.

Му Гёль демонстративно поставил стакан на стол.

— Если я до сих пор буду слушаться босса, значит, я лох и идиот. Разве не так?

— И всё же такой парень послушно приполз по первому зову.

— Не приполз, а приехал. На дорогом спорткаре.

— У этого щенка голова выросла, а язык стал короче? [Стал дерзить старшим] 

— Язык у меня всегда был то длинным, то коротким.

Квон Хёк рассмеялся, словно это его позабавило.

— В любом случае, ты единственный бесстрашный ублюдок во всем мире, кто смеет играть со мной в кошки-мышки.

— Должен же быть кто-то вроде меня, чтобы босс не расслаблялся.

Взгляд Му Гёля опустился ниже. Квон Хёк погладил свой выпирающий живот.

— Вот же сукин сын.

Выругавшись, Квон Хёк двинулся с места. Подойдя к пустой стене, он нажал на кнопку. Плотная штора, закрывавшая часть стены, бесшумно раздвинулась. Скрестив на груди мощные руки, в которых мышцы переплетались с жиром, Квон Хёк кивнул Му Гёлю. Это был знак подойти ближе.

— Чего стоишь? Иди сюда. Посмотри, давно не видел.

Му Гёль сунул руки в карманы брюк.

— Говорите уже, зачем звали. Хватит испытывать терпение.

Хм. Золотой зуб блеснул в ухмылке Квон Хёка. Глядя сквозь стекло вниз, он тихо произнес:

— Ты ведь всё еще встречаешься с госпожой Пак.

Это был вопрос без вопросительной интонации.

— После твоего ухода клиентов поубавилось. Но благодаря госпоже Пак игра еще шла. А тут вдруг госпожа Пак перестала к нам заглядывать. С чего бы это?

— И что с того.

— Приходят одни нищеброды без гроша, никакого азарта.

Не могло быть, чтобы он позвал Му Гёля только ради этого. У Квон Хёка была другая цель.

— Организуй как-нибудь встречу с госпожой Пак. Если она на что-то обиделась, надо бы нашу госпожу задобрить.

Му Гёль всё ещё не разорвал связь с госпожой Пак. Но он не хотел связывать эту жалкую ниточку с игорным притоном, из которого с таким трудом выбрался. Если он это сделает, его может снова затянуть на дно. Он с таким трудом выкарабкался из этой жизни. Нельзя допустить, чтобы его столкнули обратно.

— Вы же знаете. Госпожа Пак действует только по своему усмотрению.

Квон Хёк обернулся на эти слова.

— Теперь, когда ты ушел из бизнеса, решил меня игнорировать? Это ты хочешь сказать?

— Я говорю, что каждый должен заниматься своим делом.

На мгновение повисла тишина. Она была тяжелой и душной. Да и игра в гляделки с Квон Хёком больше не имела смысла.

— Кажется, разговор окончен. Я пойду.

Му Гёль развернулся, открыл дверь и начал спускаться по железной лестнице. Скрип удаляющихся шагов резанул Квон Хёка по сердцу. А ведь он довольно сильно дорожил этим парнем.

— Блядский ублюдок. Так четко проводит черту, аж обидно.

Взяв сигару, Квон Хёк сунул её в рот. Пожевывая незажженную сигару, он посмотрел сквозь стекло вниз.

Из всех, кто валялся там внизу, Му Гёль был единственным, кто поднялся так высоко.

— ...Щенок.

Вырос, слишком вырос. Жаль.

Гордость за то, что вырастил кого-то, хороша лишь тогда, когда этот кто-то рядом. Теперь же этот сукин сын не приносил ни гордости, ни пользы. Квон Хёк нажал кнопку. Мгновенно жар с нижнего этажа передался через динамики.

— Один удар! Еще один удар!

— ...А-а-а!

Восторженные крики и стоны ударили по ушам Квон Хёка. На ринге двое людей, сплетясь в клубок, осыпали друг друга ударами. Люди, ставившие деньги на это зрелище, были в экстазе. Человеческие бои, наполненные таким адреналином, с которым не могли сравниться ни бои быков, ни собачьи бои. Му Гёль был асом на этом дне. Конечно, теперь это стало преданием старины глубокой.

— Да, вот так...!

От этого животного рева на лбу Квон Хёка вздулись толстые вены. Эти крики всегда заставляли адреналин бурлить в крови.

***

Проснувшись от шума ранним утром, Се Гён запахнула халат и спустилась по лестнице.

— Ты проснулась?

Тётя Ча Мён, сидевшая на диване, встала и подошла к ней. Секретарь Ча следовал за ней как тень. Было всего четыре утра. Ча Мён обеспокоенно спросила:

— Не спалось?

— Угу.

— Таблетки пила?

— Пила, но, кажется, выработалась толерантность.

— Надо сказать доктору Киму, чтобы сменил лекарство.

— Всё нормально. Оставь. Ты же знаешь, это всё равно бесполезно.

Сказав это, Се Гён слабо улыбнулась. Сердце Ча Мён сжалось при виде этой улыбки, которой больше подходил лунный свет, чем утренние лучи. Этот прекрасный ребенок страдал от бессонницы уже несколько лет. Обычные лекарства не помогали. Ча Мён было больно это видеть. Но и сидеть сложа руки она не могла.

— Таблетки скоро закончатся?

— Да. Вчера перед сном выпила последнюю.

Услышав это, Ча Мён обернулась к секретарю Ча.

— Прием у доктора Кима назначен на сегодня?

— Перенесен на следующую неделю.

— Почему?

— У него внезапно образовался отпуск, и расписание изменилось. Насколько я знал, запас лекарств должен был оставаться еще на неделю.

Память секретаря Ча была точна. Се Гён коснулась лба.

— Я выбросила их. Случайно пролила воду.

Значит, они намокли. Лицо Ча Мён стало серьезным. Секретарь Ча, уловив настроение хозяйки, предложил альтернативу:

— Если цель — просто получить рецепт, может быть, стоит обратиться к другому врачу?

— Хм.

Ча Мён задумалась.

— В конце концов, доктор Ким не единственный врач в этой больнице.

Доктор Ким был психиатром, который консультировал Се Гён долгое время. Хоть это и временная мера, неизвестно, как Се Гён это воспримет.

— Смена врача будет дискомфортна для Се Гён. К тому же нам нужно уехать, и мы не сможем её сопровождать.

— Куда-то уезжаешь?

— Да. Внезапно появились дела. В Сингапуре проходит образовательная конференция, и там будет человек, полезный для создания международной школы, так что придется слетать дня на два. Билеты достали в спешке.

Шанс, полученный с трудом через знакомых. Она не ожидала, что именно сейчас у Се Гён закончатся таблетки, а у доктора Кима будет отпуск. Видя растерянное лицо Ча Мён, Се Гён сказала успокаивающе:

— Всё в порядке, запишите меня. Есть эффект или нет, но наличие лекарств успокаивает психологически.

— Ты справишься одна?

— Я не ребенок. Тётя.

Ча Мён погладила Се Гён по щеке.

— И правда. Ты уже такая взрослая. А я всё смотрю на тебя как на ребенка, да? Говорят, это нехорошо.

— Знаешь и всё равно делаешь? Я же постоянно говорю. Было бы здорово, если бы ты немного умерила свою гиперопеку.

— Но что мне делать, если в моих глазах ты всё ещё маленькая племянница.

Взгляд Ча Мён был наполнен глубокой нежностью к Се Гён.

Когда Се Гён было восемь лет, умерла её мама и сестра Ча Мён — Ын Э Ён. Болезнь. У сестры не было сил переносить повторные серьезные операции, и когда её перевели в реанимацию, надежды больше не осталось. Поэтому перед смертью сестры Ча Мён сменила фамилию Се Гён на «Ын». Такова была её воля — она не собиралась отдавать Се Гён зятю.

После смерти сестры Ча Мён унаследовала образовательный фонд «Ынбит», которым та управляла, и взяла на себя заботу о Се Гён в доме, где жила сестра. Тогда Ча Мён было всего двадцать четыре года. В таком цветущем возрасте она стала единственным опекуном племянницы. Даже спустя 20 лет тепло маленькой ручки Се Гён, крепко сжимавшей её руку в пустом доме, и взгляд девочки, смотревшей на неё снизу вверх, были живы в памяти. И вот...

— Когда же ты так выросла.

Взросление Се Гён казалось чем-то невероятным. Это вызывало и гордость, и грусть. Дети вырастают и покидают родительское гнездо, неужели гнездо тёти станет исключением? Она знала это, но на душе всё равно было горько. Словно прочитав этот взгляд, Се Гён тихо сказала:

— Всего-то два дня. Если ты даже на столько не можешь меня оставить, как ты собираешься выдать меня замуж?

— Если найдется хороший мужчина, конечно, я тебя отпущу. Так что найди его. Хорошего парня.

Это было искренне. То, что Се Гён выйдет замуж и родит ребенка — было еще одной мечтой Ча Мён. Кто-то может посмеяться над этим. Но для Ча Мён, которая не могла иметь детей, это было равносильно мечте. Беременность и роды, которых она так хотела, но не могла испытать. И брак, от которого она отказалась из-за этого. Если Се Гён, которая была ей как дочь, нет, которая и была её дочерью, осуществит это, она была готова благословить её больше, чем кто-либо другой.