Контент удален!

Женщина с недоброй улыбкой была красивее всех, кого Персефона когда-либо видела. С самого начала она хорошо смотрелась рядом с Аидом — как на портрете.

Те, кого Персефона встречала за всю жизнь, знали Цереру лишь по слухам, и даже Афродита, у которой было множество последователей, покраснела бы перед этой богиней, как и принцесса, известная своей красотой.

Персефону замутило. От того, что рядом с Аидом стоит такая женщина, пока её нет, поднялась волна жгучей ревности.

— Только я буду любить Аида. Не ты.

— Сумасшедшая дрянь... — Церера без предупреждения рванулась вперёд и сомкнула пальцы на шее Персефоны. — Цербер должен был разорвать тебя на части и проглотить, сука.

Её пальцы были ледяными и сильными — Персефона чувствовала себя маленьким зверьком, на которого напали.

— Угх! — Персефона, задыхаясь, вцепилась ногтями в тыльные стороны рук Цереры.

— Теперь боишься умереть?

Хватка женщины стала издевательски крепче. Персефоне казалось, что шея вот-вот хрустнет. Лицо посинело от страха, из широко распахнутых глаз покатились слёзы, а Церера дьявольски ухмылялась. Потом она ослабила хватку.

— Слабая, мелкая сучка.

Голова Персефоны мотнулась и упала на кровать. Зрение пошатнулось от гнева.

— Ты... знаешь... — Персефона так кипела яростью, что едва могла раскрыть рот. 

Ты знаешь, кто я? Посмотри на меня! Как ты смеешь нападать на дочь Деметры?

— Что, чёрт возьми, ты сказала?

— Ты знаешь, кто я такая? Ты что, с ума сошла?

Губы Цереры сомкнулись, когда Персефона, дрожа плечами, открыла глаза. Между ними повисло короткое молчание. Голоса, притаившиеся внутри Цереры, начали раскрывать губы и рокотать.

Мальчик, девочка, мужчина, старуха.

— Кто она?

— Посмотри на её глаза.

— Я с самого начала думал, что они странные.

— Давай тайком бросим её в Тартар.

— Втайне от владыки? Если ты ещё раз скажешь такое богохульство, я тебя ударю.

— Не надо! Почему ты должен делать мне больно?

Церера, раздражённая ими, выкрикнула в воздух ругательство и утихомирила голоса.

— Тогда кто ты?

— ...

— Просто поведай мне. Дитя, вижу, ты так и не научилась уважать богов и богинь.

— ...

— Ты сказала, Аид простил твоё оскорбительное поведение? Он знает, что глаза твои так дерзки и что ты пытаешься отвергнуть смерть? Ты, ты не нимфа, ты просто маленькая девочка.

— ...

— Если ты не одержима безумием, ты не можешь быть нимфой.

— ...Я нимфа. Я... река...

— Клянёшься рекой Стикс?

Персефона не могла вымолвить ни слова.

Губы Цереры сложились в ледяную ухмылку — похожую на опьянение победой. Это стало верёвкой, обвившей шею Персефоны.

— Мне всё равно, веришь ты мне или нет. Не вставай между Аидом и мной.

— Царь подземного мира, что стоит в конце всего этого беспорядка, — мой господин, и я могу закрыть глаза на маленькую девочку, которая пытается с ним играть. Ты всего лишь одна из смертных Феба, чью судьбу ты собиралась разрушить в этом месте? Твой господин ничему не научился? Тогда ясно, почему ты должна кланяться здесь, прежде чем придёт твоя смерть.

Церера повернулась и ушла, оставив после себя лишь угрозу, спрятанную под изяществом.

─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───

Стоя перед оружейным шкафом в тайной комнате, Персефона смотрела на шлем-невидимку. Символ Аида и сокровище незримого мира. Она провела по нему пальцами, потом обеими руками сняла с крючка. Звяк. Звук металла отдался до самых костей.

Мистический голос, разум, прошептал ей на ухо: Ты хочешь убить её?

Персефона жалела мать, которая дала ей всё на острове, а она ни капли за это не была благодарна. На её острове даже времён года толком нет — голубой рай круглый год. Одни и те же нимфы каждый день, одни и те же цветы каждый день, одни и те же звери на одном и том же острове, одно и то же море каждый день... Будто живёшь в коробке.

Часто, когда на острове цвели жёлтые нарциссы или созревали жёлуди, она теряла три-четыре дня — так радовалась. Хотя повод был ничтожный.

Учитывая её положение хозяйки никчёмного острова, она иногда чувствовала, что и сама никчёмна. Больше того, становилось неясно, жива ли она вообще. И что это значит — быть живой…

Только маленькие зверьки, копошившиеся у неё в руках, утешали её.

Сначала это были лишь маленькие островные мыши или птенцы в гнезде. Мыши, катавшиеся у неё в ладони, будто смотрели на неё.

Я вас защищу.

Птенцы иногда следовали за её большими глазами в гнездо, как за матерью, раскрывали клювы и пищали, эта полная жизнь дарила ей радость. Так что, прежде чем они учились летать, она закапывала их в землю.

Воспоминание вспыхнуло, когда Персефона коснулась шлема-невидимки.

— Кора, что ты сейчас делаешь?

Нимфы смотрели на неё изумлёнными глазами и переговаривались между собой. Но Персефоне казалось, что они смешны. Они говорили, что ей негде будет жить, если она покинет рай — тюрьму. Они оплакивают детей, которые останутся здесь навсегда?

— Говорят, снаружи опасно.

Прошло ещё немного времени, и её внимание привлекли звери крупнее тех, что помещались у неё в ладони. Кролики, дикие кошки и большие птицы, что иногда летали рядом с матерью, развлекали её.

Потому что она позволяла им беспечно есть еду её острова. Потому что она позволяла им клевать её любимые цветы. Потому что они пытались уйти по своей воле. У них была свобода, которой у неё никогда не было. Поэтому Персефона сбрасывала их с обрывов, забивала камнями или вешала, как украшения, привязав верёвку к венку из цветов, сплетённому со смехом и разговорами с нимфами.

Чем крупнее становились звери, тем чаще Персефона получала порезы и ссадины на руках, и нимфы её отчитывали.

— Кора. Что, чёрт возьми, с тобой случилось? Почему ты нас так пугаешь?

Ей говорили, что она красива, но звери рядом с ней уходили. Она говорила, что будет делать по-своему, но нимфы совсем её не понимали и критиковали. В гневе — очень часто, когда приходила неконтролируемая ярость, — Персефона платила цену.

Персефона стояла снаружи царского дворца.

Убей её. Голос снова шепнул ей.