Контент удален!

Мочки ушей Персефоны пылали. Аид ожидал, что она отступит от страха. Он гадал, будет ли когда-нибудь забавно этой девчонке упасть в подземный мир — в его объятия. Но она никогда не показывала той реакции, которой он хотел, и удивляла его, как всегда. Вместо того чтобы испугаться, она поджала губы и обвила руками его шею — в тот же миг, когда Аид нахмурился.

— Это же хорошо, так почему ты говоришь мне бежать? Почему ты ведёшь себя так, будто тебе не нравится, когда хорошо? — Губы неловкой девушки робко встретились с губами онемевшего мужчины. Лёгкое касание — и снова разошлись.

— Ты делаешь это и с другими девушками?

— Вздор.

— Это значит нет?

Губы Аида растянулись в дьявольской ухмылке.

— Аид, я тебе нравлюсь, да? Ты думал обо мне?

Он чувствовал влечение к ней с самого начала. Скрыть это он не мог. Капля яда отравляет весь колодец. Ошибки тех, кто страдает в подземном мире, всегда начинались с одной капли.

— К моей досаде, я думал об этом.

Терпение владыки было коротким, а его губы жаждали знакомого прикосновения. Аид схватил девушку за затылок и поцеловал. Мгновение, когда все расчёты потеряли смысл. Это стало каплей яда. Точкой невозврата. А сожаление — цена сладости, которую это приносит.

─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───

С восходящим солнцем, разлившим яркий свет по тёмному ночному небу, Персефона бросилась в свою комнату, пытаясь незаметно проскользнуть.

— Кора! Где ты была?

Голос, мягче, чем у остальных нимф, но достаточно резкий, чтобы девушка застыла на месте. Её план — по-тихому спрятаться в комнате — снова провалился. Она изо всех сил постаралась разгладить хмурое лицо, выпрямилась и обернулась.

— Киана, ты рано встала.

— Кора, чем ты вообще занимаешься в эти дни?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты тайком уходишь по ночам. Одна, между прочим, — Киана сказала это, и на её лице проступила тревога.

— Может, потому что хочу остаться одна.

— Как ты можешь так говорить?

Девушка только скрестила руки и отвернулась, высоко задрав нос.

— Кора, мы ведь были близки. Пожалуйста, скажи мне.

Она фыркнула, вспоминая, как это было в те времена, когда они были совсем юными. Они были близки. Несмотря на то что она была заперта на острове навечно — во имя любви и ради защиты от неведомой беды, — Персефона верила, что это рай, пока не поняла, что материнской любви здесь слишком много.

— Ты ходила к утёсу?

— Ты за мной следишь? — возмущённо спросила Персефона.

— Нет, я чувствую запах океана, и у тебя на ногах песок.

— Ты можешь учуять океан откуда угодно.

— Может, у меня и нет такого острого чутья, как у ночного охотника, и столько глаз, как у бога звёзд, но, пожалуйста, не недооценивай меня, — Киана нахмурилась, задетая недоверием девушки.

Персефона не впервые уходила посреди ночи и возвращалась под утро. Остров был безопаснее любого места на земле, но это тревожило нимф, служивших ей, когда она уходила, не сказав им. Они боялись реакции Деметры, если та когда-нибудь узнает.

В прошлый раз, когда Персефона исчезла, первой заметила Наяда. Она сообщила и Аретузе, и Киане. В тот раз её предупредила Наяда — так же, как сегодня Киана, но куда жёстче. Наяда и Аретуза были обе яростнее Кианы. Но было ясно, что Персефона никого из них не слушала.

— Куда ты ходила?

— Кора, перестань вести себя как избалованный ребёнок, ладно? Если бы ты думала о том, как разозлится Деметра, если узнает, в какие неприятности мы попадём, ты бы не посмела и подумать о том, чтобы уйти одной!

— Ты сказала, что больше не будешь бродить одна.

— Нет места безопаснее этого острова.

— Хватит, все вы!

Холодное отношение Персефоны заставило нимф сдаться. Как бы они ни вспоминали её милое детство, теперь она была для них обузой. Но Киана не могла полностью оставить Персефону.

Даже когда Персефона жаловалась, когда игнорировала приказы Деметры и оставляла поля острова без присмотра, и даже когда пыталась ранить всех, ведя себя как избалованный ребёнок, — Киана верила, что Персефона однажды примет реальность. Поэтому она всегда тихо брала на себя последствия. Однако Персефона знала о её привязанности и пыталась этим пользоваться.

— Ты ведь не расскажешь матери, правда?