Контент удален!

Горячий язык мягко лизнул её ухо.

— Ты... Ах, ммм!

От бёдер до талии — рука мужчины, извиваясь, ползла вверх, скользнула между её ног. Он рассмеялся над оцепеневшей, беспомощной женщиной.

— Ты мокрая даже в таком положении, девчонка.

Естество мужчины, навалившегося на её тело, вдавилось в неё. Внутрь, внутрь и ещё глубже — между её напряжённых ног. Он насильно раздвинул плоть, и это принесло невыразимую боль.

— Ах, ах, больно! Больно, а-ах!

Персефона судорожно вдохнула и задрожала.

— Разве тебе не нравилось, когда ты чувствовала боль?

Она попыталась поднять руку и стянуть повязку, но мужчина всё ещё держал её запястье. Сердце — неумолимо колотящееся — билось быстрее, чем она когда-либо чувствовала в жизни. Всякий раз, когда мужчина двигал бёдрами взад и вперёд, её талия выгибалась от трения плоти о её низ.

— Ах, х-х-х, ха-а... М-м-х.

— Тебе было весело?

— Это... Ах, м-м-м, ах!

— Было весело?

— ... Ах! М-м!

Персефона крепко зажмурилась и затаила дыхание. Каждый раз, когда он поднимал бёдра и вдавливался в неё, стон вырывался сам собой. Мужчина заполнил её оцепеневшее тело со всей силы и схватил её за подбородок.

— ...Я спросил, было ли тебе весело обманывать меня.

Боль, наполнившую её живот, невозможно было описать. Она всхлипнула его имя.

— Владыка Аид...!

Это был Аид, владыка подземного царства.

Это был «он».

Её лоно, начинавшее увлажняться, вспомнило его естество и задрожало. Тело горело. Поцелуи лились потоком. Язык гнался за языком, губы кусали губы, зубы сталкивались с зубами, ускоряясь, всасывая, притягивая, сокрушая... Тем временем бёдра мужчины не останавливались и вонзались между дрожащих бёдер.

— Ах, х-х-х... Ах!

Тяжесть их тел раздавила букет нарциссов под её спиной.

— Ты скучала по мне...?

В ту ночь, когда владелец чёрной колесницы поднялся на землю, Персефону похитили.

─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ─── 

Изломанная богиня ночи, выведи меня за дверь.

Принеси мне смерть на краю берега.

─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ─── 

Деметра, богиня урожая и изобилия, всеми почитаемая, так любила свою плоть и кровь, что спрятала дочь на острове. Маленький остров выпускал зелёные листья даже посреди зимы, и нимфы почитали его как «дар глубокого материнства Деметры». Однако дочь, избалованная любовью, знала лучше всех, что привязанность матери ближе к наказанию и что это была плата, а не любовь. Потому что никто не знал.

Дочь стала плодом греха.

Десятилетия назад, однажды. Мужчина — бог грома и молний, не связанный моралью людей, — обрушил свою ненасытную похоть на богиню, свою сестру. Поскольку отцом дочери был тот мужчина, а матерью — богиня, ей было трудно сказать, что она не являлась ребёнком, зачатым в трагическом — возможно, отвратительном — бесчестии. Мать, невинная богиня с самодовольной гордыней, почитали с сияющей гордостью. Вот почему это не могло быть приемлемо.

— Так я родила тебя.

Богиня не желала ребёнка, когда брат принудил её — сорванную, как созревшее зерно, не способное сопротивляться. Однако ребёнок был зачат, и богиня полюбила дочь, потому что сама была воплощением жизнелюбивого изобилия.

— И всё же я, твоя мать, глубоко тебя люблю.

«И всё же». Материнство проистекает из таких предательских чувств. Этот остров довели до совершенства на основе опьянения собой, которое должно быть сострадательным ко всему, искренности, что прекрасный ребёнок, рождённый в муках, не страдает от презрения, и желания существовать так, будто его вовсе нет.

Это тоже считается любовью. Находиться в безопасности от жены отца, которая сказала, что не простит измены мужа, маленький остров, богатый во все сезоны, и мысль прийти и обнять её всякий раз, когда меняются времена года — всё это было формой любви. Но дочь была умна, и несомненно осознавала природу материнства. Мир до и после осознания не мог быть прежним. Свобода была необходимой основой для самоуважения.

Однако мира за Ионическим морем она не знала — та, которую на острове называли девой. На острове были лишь нимфы, служившие её матери, а также небольшие деревья, немного диких зверей, перелётные птицы. Всё, что она получила, — только время, и то, что она могла делать, было столь же узким. Всё сводилось к плетению венка в компании нимф и сбору цветов, мучению мелких зверушек, восхождению на утёс, чтобы насладиться ветром, и рисованию в уме величия горы Олимп, которую она никогда не видела.

Материнская любовь, не менявшаяся десятилетиями.

Узкая тюрьма, не менявшаяся десятилетиями.

Однажды дочь спросила.

— Когда я покину остров и стану свободной?

Она спросила со смелостью у матери, которая выглядела разочарованной.

— Я боюсь, что ты станешь похожа на него... Всякий раз, когда ты так упрямишься. Моя маленькая Кора¹, разве ты уже не знаешь? Мои мысли о тебе — их глубину невозможно измерить...

Тогда великая богиня ответила, что это невозможно из-за любви.

— Моя любимая дочь. Что заставило тебя почувствовать себя неуютно, что ты пытаешься расстроить свою мать? Как я говорила, мир за пределами острова не полон великих приключений, доверия и счастья, как ты можешь воображать. Коварные и причудливые жуки кишат в яме, воины, увлечённые кознями Ареса, поднимаются почти каждый день, а всякий сброд вроде Зевса расползся по всему миру и заставит тебя хмуриться при встрече.

Деметра говорила без конца.

— Головы слабых падают, как зерно на рисовом поле, и это зрелище вызовет у тебя мурашки. Как я могу отпустить тебя в такой мир?

— Страдания дочери Деметры? Как я смогу это вынести? Но не волнуйся, я буду заботиться о тебе в безопасности до того дня, когда твоя мать закроет глаза.

— Так что не говори этого снова.

— Да, мама, — послушно сказала Персефона.

— Если так, дашь обещание? Посвяти свою любовь к матери реке Стикс...

— Я сделаю это.

— Не предавай свою мать. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я простила Зевса, чтобы любить тебя. Даже после всего этого я всё ещё люблю тебя.

¹ Кора — изначальное имя Персефоны, буквально «Дева».