Контент удален!

Киана вздохнула и сдалась:

— Не скажу.

— Наяде и Аретузе тоже?

Она неохотно кивнула и тяжело вздохнула.

— Кора, пожалуйста, скажи мне правду. Куда ты уходила ранним утром, что так расцарапала ноги?

— Я гуляла.

— Клянёшься рекой Стикс, что не врёшь и всего лишь гуляла?

Персефона прикусила губу, сдерживая очередную ложь.

— Я помню Гелиоса, который поплатился трагедией в обмен на клятву искренности. Не могу поверить, что ты помянула речную клятву из-за такого пустяка. Не слишком ли это опрометчиво, Киана?

— Обстоятельства другие. Это правда, что ты всего лишь гуляла?

— Не хочешь верить — не верь.

Персефона вошла в свою комнату, открыто игнорируя Киану. Для неё нимфы не стоили даже ветки с лесного дерева, и ей было достаточно, если они не расскажут Деметре. Улёгшись на кровать, Персефона растянула на лице робкую улыбку. Её приподнятое настроение не испортили даже нотации Кианы. Коснувшись губ, она уткнулась лицом в подушку и яростно замотала головой. Жаль, что покалывание исчезло, но она всё ещё помнила, как это было хорошо — то чувство поцелуя с Аидом.

Тот поцелуй был таким настоящим. Владыка огромного мира, само олицетворение смерти, хозяин шлема-невидимки — поцеловал её!

Пока его язык блуждал у неё во рту, ей казалось, что это всего лишь наваждение, — и это её мучило. Первое ощущение покрыло её мурашками, оно было настолько хорошим, что она не могла его забыть даже после того, как ночь закончилась. К её сожалению, он сказал ей никогда не возвращаться — будто стыдился её или себя. Она пыталась утешить себя, говоря, что он просто молол вздор, которого на самом деле не имел в виду. Надежда — основа всякого удовольствия.

Когда она увидела его впервые, его голос, что одержимо шептал в её сознании, вернул воспоминания. Он был самим подземным миром во плоти. Вернее, именно поэтому она жаждала его ещё сильнее.

Она вырвалась из мечтаний, услышав голос Наяды из-за двери:

— Киана, что ты тут делаешь?

— Почему у тебя такое лицо? — спросила та, увидев пунцовое лицо Персефоны.

Персефона открыла глаза с холодным видом и уставилась на закрытую дверь.

— Что с моим лицом?

— Кажется, что-то тебя тревожит. Почему Кора всё ещё не спит?

Раздражённая, она схватила одеяло и натянула его на себя.

— Зови меня Наяда.

Она мысленно вернулась к тому мгновению, когда солгала ему, вспоминая его губы, искривившиеся под мягким голосом, произнёсшим «Наяда». Персефона надула губы, думая, как бесполезно было называть себя Наядой в смятении того момента. Она почувствовала острую ревность, даже не осознавая этого.

Натянув одеяло до самой макушки, Персефона крепко зажмурилась. Как чудесно было бы, если бы Геката приходила каждую ночь. Как чудесно было бы, если бы она поглотила весь этот мир.

Как свободна я была бы — будь я с ним — гадала она.

Геката спала за горизонтом, и время текло, когда милость Никты мирно касалась земли. Уставшие нимфы засыпали, набегавшись за день. Персефона, выглядывавшая в окно и слушавшая стрекот кузнечика, бесшумно выбралась наружу, как вор, ступая на цыпочках.

Она взобралась на утёс, одолела волны — и показалась неглубокая пещера. Не колеблясь, Персефона протиснула тело в тёмный, тесный вход и поползла, не заботясь о коленях. Каменистый завал оказался там, где она и ожидала, но она всё равно раздражённо буркнула. Она постучала по камню сжатым кулаком, потом прижала колени друг к другу и присела на корточки. Проклиная ночь Никты, она схватила камень и подняла его. Даже если ночь Гекаты не наступит, она будет наведываться в пещеру и проводить время, выцарапывая буквы на этой узкой стене.

Придёт ли Аид искать меня? Смогу ли я когда-нибудь найти монету? Если Харон скажет нет, мне что, правда просто плыть? Но река огромная, да? Я даже не знаю, что таится в глубине — размышляла она, вдавливая в стену букву за буквой, пока камень не стёрся.

Вышла кривая буква. Время летит, когда весело.