15 ЯНВАРЯ 1928 ГОДА ПО ЕДИНОМУ КАЛЕНДАРЮ, ВРЕМЕННЫЙ ЦЕНТР БОЕВЫХ ОПЕРАЦИЙ
Складывание рук в молитве не заставляет мировые проблемы исчезнуть.
Для Тани акт молитвы одному из своих подчиненных — это идеальная возможность поразмыслить и заметить собственное отсутствие самообладания.
Возможно, именно поэтому наш штурмовой рейд двумя ротами заканчивается без проблем. Вернувшись в лагерь, я приказываю приготовить горячую воду и раздаю немного своего драгоценного запаса настоящего шоколада, взятого из Илдоа, командному составу. Грызя шоколад вместе с ними, я вскоре приступаю к работе, зарываясь в гору сложной, но необходимой бумажной работы.
Мы на войне, и в разгаре боевых операций. Зарываться головой в бумаги в такое время может показаться формой эскапизма, но эта бумажная работа на самом деле до смешного срочная.
В конце концов, армия — это всё же своего рода организация, такая, где объем административной работы резко возрастает с каждой операцией или столкновением.
Пренебрежение такой административной работой привело бы к тому, что мы деградировали бы в организацию, обреченную на провал, которая не может понять состояние своих подразделений, не может держать линии снабжения открытыми и не может отдавать эффективные приказы своевременно.
Для надлежащей современной армии победа над бумажной работой является необходимым условием для победы в войне. В настоящий момент, однако, я не могу отрицать, что направляюсь к решительному поражению на административном фронте.
Говоря прямо, бумажная работа достигла пика насыщения.
Даже с майором Вайсом, который вернулся на базу отдельно, занимаясь всем, чем мог; даже с помощью первого лейтенанта Серебряковой; даже со всем командным составом на палубе. Я всё еще не успеваю.
Причина этой неудачи чрезвычайно проста: у нас не хватает людей. К сожалению, это структурный недостаток.
Начнем с того, что большинство офицеров под командованием Тани — офицеры батальона магов, потому что 203-й батальон воздушных магов был сформирован как усиленный батальон.
Естественно, в боевой группе «Саламандра» есть офицеры бронетанковых войск, артиллерии и пехоты… Однако показательно, что, хотя для каждого подразделения есть офицеры, ни одного дополнительного штабного сотрудника не было назначено для совместного надзора. Это эквивалентно работе на эксплуататорскую компанию, которая создала региональную штаб-квартиру — объединяющую четыре отдельных филиала — но затем ожидает, что сотрудники филиалов возьмут на себя обязанности регионального надзора без найма дополнительного персонала, даже на полставки.
Эта боевая группа, в конце концов, является лишь временным подразделением, гибко организованным в ответ на чрезвычайные условия и расформировываемым после завершения необходимых мер. Постоянные командные возможности противоречили бы нашей заявленной миссии и, таким образом, рассматривались как ненужные.
Кроме того, сверхурочные, связанные с управлением подразделением масштаба боевой группы, считаются частью работы для командира моего ранга. Поскольку Таня не планирует тонуть в этом море переработок в одиночку, она всегда распределяла работу между другими командирами подразделений по своему усмотрению. Именно так ей удавалось выдерживать условия труда и быстро обрабатывать широкий спектр административных задач за кулисами.
Но теперь возникает проблема.
Капитан Аренс и его подразделение в данный момент выбыли из моего списка из-за обслуживания танков. Капитан Мейберт, отвечающий за артиллерию, и первый лейтенант Тоспан, отвечающий за пехоту, удерживают базу с остальной частью боевой группы в мое отсутствие. Что касается магических офицеров под рукой, первый лейтенант Гранц тоже отсутствует, в настоящее время доставляя сообщение для меня.
И всё же от нас ожидается выполнение обязанностей прямого командования полком магов, а также администрирование целой дивизии магов в этих условиях. Это миссия невыполнима.
Не то чтобы я могла принудительно возложить обязанности на немногих присутствующих магических офицеров; в конце концов, я мобилизовала подразделения неофициально, согласно приказам, отданным от имени генерала Зеттюра. Только те, кто уже осведомлен о ситуации и смирился с ней, могут быть призваны в качестве командного персонала.
По крайней мере, в порядке приоритета и для повышения эффективности, я делегировала большую часть административной работы различным командирам дивизии. Но с таким количеством повторных вылетов — когда я не только посылаю людей громить вражескую логистику, но и лечу с ними — это лишь вопрос времени, когда всё рухнет.
Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как Федерация начала свое наступление. Всего двадцать четыре часа. И я уже достигаю своего предела.
Есть только одна надежда. Если первый лейтенант Гранц сможет объяснить всё генералу Зеттюру, и Зеттюр легитимизирует и нормализует ситуацию, то весь этот хаос будет сметен в мгновение ока.
Я усердно подписываю документ за документом и готовлю приказ за приказом, всё в попытке отсрочить катастрофу как можно дольше, откладывая то, что можно отложить. И всё же работа продолжает накапливаться.
Тем временем, чтобы хоть что-то сделать, я была вынуждена оставить персоналу связи строгие приказы игнорировать все призывы о поддержке магических войск, без жалости.
В конце концов, координация с Восточной армией тоже идет не гладко. Мне нужно прикидываться дурочкой, конечно, но мне также нужно побуждать их к отступлению.
Теперь, когда генерал Лаудон мертв, Восточная армия в хаосе.
— Посмотрим… Учитывая скорость полета и время, мы должны ожидать доклада от лейтенанта Гранца в любую минуту.
Будем надеяться, что он прорвется быстро. Возможно, мне следовало пойти самой. Я так перегружена, что едва понимаю, что говорю, но нет пути назад к управлению операциями, пока я не разберусь со всей этой чертовой бумажной работой.
И нам нужно вернуться к этому сейчас. Эта версия воздушно-наземной операции настолько рассредоточена, что заставляет Холодную войну выглядеть сфокусированной. Но чтобы вернуться к операциям, Тане нужно требовать невозможного со всех сторон.
Потирая сухие глаза, я понимаю, что мои пальцы дрожат. Должно быть, я слишком сильно сжимала ручку. И мои глаза, и мои руки на последнем издыхании.
Понимая, что заставлять себя работать дальше прямо сейчас будет неэффективно, я объявляю о своем уходе заместителю и адъютанту.
— Вайс, мне жаль, но я собираюсь немного вздремнуть. Всего пятнадцать минут. Вы двое тоже должны отдыхать посменно. Серебрякова, если не возражаешь, пожалуйста, приготовь шоколад и кофе для Вайса и меня, когда мы проснемся.
Оставив остальное подчиненным, которые кивают в знак понимания, я бреду в свою спальню как зомби и падаю на свое жалкое подобие койки. Нет ни матраса, ни кровати, даже спального мешка сейчас нет, просто куча сена. К счастью, однако, кто-то по крайней мере высушил его для меня.
Сухая, теплая гавань в этой вселенной слякоти. Роскошь в настоящее время. Здесь, на поле боя, эта койка пахнет так же цивилизованно, как полный набор удобств.
Мое сознание проваливается. В следующее мгновение, однако, как раз когда мой разум должен был погрузиться в солому, меня насильно вытаскивают обратно в реальность внешние раздражители.
— А?
Мой затуманенный мозг протестует против того, какой тяжелой я себя чувствую, призывая меня отдаться сну, но я понимаю, что рука трясет мое плечо, борясь с моим полусонным сознанием.
— А?.. Уже пора?
Я перевожу взгляд на часы и понимаю, что прошло почти совсем немного времени с тех пор, как я решила отдохнуть. Затем я перевожу взгляд на того, кто меня разбудил.
Я вижу своего адъютанта, стоящую там с виноватым выражением лица.
— Подполковник Дегуршаф… Эм…
— В чем дело?
— Телефон. Вы можете говорить? Я могу принести трубку.
— Телефон?.. Что? О, телефон.
Что бы это ни было, это должно быть важно, раз она обращает на это мое внимание в такое время — особенно учитывая, что она приносит его мне напрямую, а не позволяет майору Вайсу разобраться с этим.
Я немедленно просыпаюсь, понимая, что это не тот звонок, которого я могу избежать.
— Я возьму. Дай мне телефон.
Я спешу со своей импровизированной кровати обратно в командный центр, прочищаю сонное горло, беру трубку и пытаюсь поприветствовать человека на линии презентабельным тоном.
— Да, алло, это…
— Алло, алло, подполковник Дегуршаф! Как вы поживаете? Думаю, я начинаю чувствовать свой возраст, к сожалению. Я просто не могу найти вдохновение в эти дни.
Голос звучит расслабленно, даже немного рассеянно. Но даже по радио или телефону, даже только что проснувшись, это голос, который я никогда не спутаю.
— Д-доктор?
— Действительно, действительно, вы помните меня! Хорошо, хорошо, это должно упростить дело.
Честно говоря, я удивляюсь, как я вообще могла его забыть.
— Возможно, вы скажете мне, по какому поводу звоните? — говорю я формально, мой голос полностью лишен ворчливости. Это не столько триумф самоконтроля — минимум, ожидаемый от цивилизованного человека, — сколько вопрос чистого удивления.
Хотя кто бы не почувствовал себя немного сбитым с толку, будучи разбуженным голосом, подобным голосу доктора? Это тот самый безумец, который однажды сунул самовзрывающуюся сферу в руки Тани, а позже орал на нее по радио за то, что она неправильно ее использует.
— Да, да, это напоминает мне. — Пока я всё еще пытаюсь запустить свой мозг, человек на другом конце провода плетется в своем собственном темпе. — Вы, должно быть, очень заняты там. Мы оба знаем цену добросовестности, но я полагаю, если мы будем занимать эту оперативную линию слишком долго нашей болтовней, кто-то обязательно потеряет терпение из-за нашей нескромности.
— Ха-ха, да, всегда может быть кто-то большой и страшный, кто подслушивает. Ваша забота, однако, очень ценится.
— Конечно, конечно, но приятно найти время, чтобы поболтать время от времени, не так ли?
Я не понимаю. Почему я вдруг веду светскую беседу с доктором? И ценой времени сна — одного из самых драгоценных товаров посреди поля боя.
— Доктор?
— Да, я тоже старею. В моем возрасте новости о том, чем занимаются старые друзья, приносят моим старым костям некоторое душевное спокойствие. Когда находишь себя бегающим повсюду по работе всё время, вскоре обнаруживаешь, что нет времени ни на что, кроме любезностей.
— Ваша компания широко востребована.
— Возможно. Но всегда хочется знать, что у знакомых всё хорошо. Всегда хочется оказать услугу. Кстати, это напоминает мне, почему я позвонил. Тот ваш молодой первый лейтенант, он здесь сейчас в отпуске, я полагаю?
Хм?
Молодой первый лейтенант? Почему доктор, находясь в столице, знает о местонахождении Гранца? Я отправила его только на днях. Конечно, вот почему мы ведем этот нелепый разговор по полевому телефону. Теперь всё сходится!
— К сожалению, парень, похоже, потерял свой кошелек, продовольственные карточки и всё такое. Он ввязался в какую-то ссору. Ну, не то чтобы молодой человек был совсем чужим, не так ли? Я решил проявить немного доброты и поставить человека на ноги. Вы не возражаете, если я выставлю счет за его такси батальону? В конце концов, согласно правилам военного пайка, талоны на такси предназначены только для официального армейского использования. Я бы не хотел, чтобы кто-то обвинил меня в растрате.
— Да, это, безусловно, было бы неприемлемо. Я прошу прощения, если мой молодой офицер доставил вам неудобства. Должно быть, он увлекся своим неожиданным отпуском. Ваша помощь высоко ценится.
— Вовсе нет, вовсе нет. Я просто оказался в нужном месте в нужное время.
— Пожалуйста, пришлите счет за такси нам, а также за стоимость телефонного звонка. Я скажу командованию быстро обработать платеж в мое отсутствие. Я знаю, вы тоже должны быть очень заняты сегодня, доктор. Пожалуйста, простите за беспокойство.
— Я буду считать это долгом в мою пользу.
— Действительно значительная услуга. Я обязательно отмечу это в своей книге. Прощайте, доктор.
Закончив разговор, я кладу трубку с глухим стуком. Майор Вайс робко подает голос, возможно, смущенный резкостью моего жеста.
— Прошу прощения. Это было что-то, с чем я должен был разобраться?
Майор Вайс кажется обеспокоенным тем, что он, возможно, лишил своего начальника сна. Я широко машу ему рукой, заверяя, что беспокоиться не о чем.
— Вы были правы, принеся это мне. На самом деле, это решает одну проблему. Половина груза снята с наших плеч, более или менее.
— Значит, это было насчет лейтенанта Гранца?..
Я киваю.
При междугородних телефонных звонках всегда есть ощутимое беспокойство, что кто-то может подслушивать, и это был один разговор, который мы не хотели, чтобы слышали даже наши собственные силы. Тактичность доктора была удивительной удачей.
— Что они сказали?
Это предположение, конечно, но я объясняю, что, как я полагаю, доктор хотел сообщить своим звонком.
— ПВО столицы или какой-то другой бюрократический механизм. Я не знаю, но, похоже, кто-то схватил лейтенанта Гранца. К счастью, доктору удалось как-то всё уладить.
— Доктору?
— Кому-то в столице, кому позволено делать всё, что ему вздумается. У него довольно много связей, хотя я никогда бы не ожидала, что он будет очень полезен миру в целом.
С моей точки зрения, помощь доктора пришла совершенно неожиданно. Но даже у самых странных людей есть свой звездный час. Неохотно Таня корректирует свое мнение о человеке.
Конечно, мое не самое лестное мнение о докторе не разделяет большинство командных офицеров вокруг меня. Всегда вежливый, майор Вайс хранит молчание. Удивительно, однако, что именно мой адъютант, которая, как предполагается, давно равняется на Таню, решает упрекнуть меня с раздраженным выражением лица.
— Это тот самый великий человек, который разработал вашу сферу, подполковник, не говоря уже о Тип 97, которые мы носим. Человек с характером, несомненно, и уважаемый инженер. Вы не должны говорить о нем так…
— В таком случае, лейтенант Серебрякова, спросите лейтенанта Гранца о его впечатлении от доктора Шугеля, когда он вернется. Я уверена, он сможет просветить вас.
Первый лейтенант Серебрякова кивает. Я слегка расслабляю плечи, отворачиваясь. Это хорошие новости. Я продвигала дела под ложным предлогом, используя имя генерала Зеттюра. Если бы Империя глупо вмешалась в неподходящий момент и объявила эти приказы фальшивыми, это могло бы пустить под откос весь этот поезд. Однако…
— По крайней мере, Гранц должен быть в состоянии объяснить ситуацию.
Пока первому лейтенанту Гранцу удается объяснить ситуацию начальству, что бы ни решил генерал Зеттюр в конечном итоге, мы, по крайней мере, доведем ситуацию до сведения и будем иметь шанс избежать катастрофы.
И если всё пойдет хорошо, нет причин не ожидать еще большего. С этой мыслью я внезапно чувствую, что могу справиться с этим нелепым потоком административной работы еще немного дольше.
Бремя кажется легче, когда виден конец.
15 ЯНВАРЯ 1928 ГОДА ПО ЕДИНОМУ КАЛЕНДАРЮ, ОФИС ИМПЕРСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА
— Стоять! — резко потребовал охранник.
Охранник повернулся к посетителю, когда говорил, с твердым чувством долга в глазах — любой несанкционированный вход был строго запрещен, независимо от звания. Текущим объектом пристального взгляда охранника был первый лейтенант Гранц, который уже пытался ворваться в офисы Генерального штаба.
Гранцу едва удалось затормозить и обратиться к охраннику. Честно говоря, он так нервничал в этот момент, что чувствовал, будто его сердце может взорваться. В конце концов, еще мгновение назад он несся через имперское небо, словно приближаясь с боем.
Ранее он беспокоился о перспективе спорить с управлением и оборонительным командованием. К счастью, в конце концов, благодаря вмешательству доктора — у которого были тесные связи с боевой группой — Гранц смог преодолеть это препятствие и поспешить дальше к Генеральному штабу… хотя он был совсем не уверен во влиянии доктора за этими дверями.
Предположительно, доктор попытался поговорить с кем-то в Генеральном штабе от имени Гранца, заверив Гранца, что он всё объяснит… но насколько успешным был доктор, еще предстояло выяснить.
— Я первый лейтенант-маг Уоррен Гранц. Я прибыл из боевой группы «Саламандра» с сообщением для…
Когда Гранц робко назвал свое имя, лицо охранника расслабилось.
— Конечно. Я слышал от доктора Шугеля, что вы придете.
В этот миг уважение Гранца к разумному, добродушному ученому выросло в разы. Доктор справился отлично!
Будь то его работа со сферами или его подход к другим людям, доктор был человеком с характером, невоспетым героем, поддерживающим Империю из-за кулис. Было обнадеживающе знать, что он стоит на плечах таких гигантов.
— У вас срочное сообщение от подразделения под прямым командованием Генерального штаба, верно?.. Пожалуйста, проходите.
— Спасибо за вашу службу.
Отдав честь, Гранц продолжил путь вглубь коридоров офиса Генерального штаба, слегка торопясь. Однако вскоре он столкнулся с новым препятствием.
— Стоять!
— А?
Как только Гранц нацелился на то место, где, как он предполагал, будут офисы генерала Зеттюра, его остановили майор с винтовкой за плечом и фельдфебель, вероятно, ветеран-унтер-офицер.
Зона была закрытой. Гранц попытался упомянуть имя доктора Шугеля, но люди твердо повторили ту же фразу. «У вас нет разрешения. Отойдите». Они звучали так, словно были готовы взять его под стражу в любой момент.
По-видимому, покровительство доктора здесь было не так эффективно, как с охранником у входа.
Нет. Гранц покачал головой. Теперь, когда он подумал об этом, это была его собственная ошибка. Из-за сверхсекретного характера его миссии он сказал доктору только то, что у него есть сообщение для доставки. Вероятно, доктору даже не пришло в голову поговорить также с охраной генерала Зеттюра. Доктор сделал всё возможное и даже больше, насколько он понимал ситуацию.
Гранц был тем, кто не смог в полной мере воспользоваться щедрой помощью доктора. Должен ли он был нарушить конфиденциальность и рассказать доктору больше? Что было правильно сделать в той ситуации?
Терзаемый сомнениями и раскаянием, Гранц попытался думать. Он не мог позволить себе еще одну ошибку. На это не было времени. Это была гонка со временем. Ему нужно было найти какой-то способ связаться с генералом Зеттюром.
Эти охранники были строгими, однако. Он не хотел тратить время на споры с ними. Должен ли он просто прорваться силой? Вломиться в офис Генерального штаба? Что, черт возьми, он должен был делать?
Гранц был почти на грани слез, когда заметил группу штабных офицеров, идущих по коридору. Он понял, что у него всё еще есть тонкая, но прочная ниточка надежды.
— Я первый лейтенант Гранц, член личной охраны генерала Зеттюра! — отчаянно крикнул он, когда его внезапно осенило, что технически у него есть соответствующее разрешение.
— Погодите, нам ничего об этом не говорили. Мы не можем просто пропустить вас…
— Тогда получите подтверждение! Это Гранц! Скажите им, что первый лейтенант Гранц здесь! — крикнул он.
Как-нибудь, пожалуйста!
— Гранц? Погодите, первый лейтенант Гранц? Из 203-го?
Слова, произнесенные из-за спины майора и фельдфебеля, прозвучали как мед для ушей Гранца.
Лицо Гранца просияло.
— Полковник Угер? Простите, вы знаете человека по имени первый лейтенант Гранц?
— Из 203-го, верно? Я лишь шапочно знаком с ним, но я бы узнал его лицо… — милостиво сказал голос.
— П-пожалуйста! Прошу прощения, но это чрезвычайная ситуация!
Сжимая записку у груди, Гранц сделал шаг к Угеру, готовый доверить свой последний проблеск надежды этому человеку.
— Хм? О, это лейтенант Гранц. Что вы здесь делаете, так внезапно?
— Вот, — сказал Гранц, отчаянно сунув записку, доверенную ему подполковником Дегуршаф, в руку полковника Угера. — Я послан подполковником Таней фон Дегуршаф со срочным докладом о текущей ситуации на Востоке. Мне поручено добиться встречи с генералом Зеттюром или, если это невозможно, с полковником Лергеном или вами!
В своих оценках кадровое бюро Имперской армии всегда описывало генерала Ганса фон Зеттюра как «академический» тип. Конечно, это был вежливый способ бюро приукрасить свою оценку.
Кстати, противоположностью «академического» было «в высшей степени отважный».
По имперским кадровым стандартам это была довольно резкая оценка. В конце концов, даже противоположный конец спектра подразумевал, что мало что еще заслуживает упоминания. В высшей степени отважный? Разве не все офицеры должны быть отважными? Даже средняя кадровая оценка в реальности несла сильный оттенок порицания, содержа нюанс, что у человека нет других исключительных качеств, и поэтому за ним следует внимательно наблюдать.
Тем временем высшие похвалы были практически язвительными. В высшей степени отважный? Тогда где его медали? Если он так отважен, то почему он всё еще жив?
Независимо от этого, для офицеров Генерального штаба, получающих эти оценки — безжалостные, несимпатичные оценки всего характера человека, которые следовали строгим стандартам передовой, — они были тошнотворно суровыми.
В конечном счете, стандарты оценки Генерального штаба основывались на предпосылке, что у людей есть пределы, и были разработаны для того, чтобы хладнокровно оценить, как человек вел себя, столкнувшись с этими пределами. Это были непоколебимые оценки степени, в которой человек мог смотреть в лицо реальности в условиях сильного стресса, когда умственные способности часто напрягаются до предела.
Это была традиция армии с момента ее основания; те, кто создал Имперскую армию, должно быть, знали, что человеческая хватка за реальность хрупка.
Вот почему и военная академия, и военный колледж были так нелепо строги, доводя офицеров до самого предела. Это было предназначено для того, чтобы быстро отсеять слабых, прежде чем их истинное лицо предаст их в бою, когда будет слишком поздно.
Но у человеческого интеллекта были свои пределы. Даже праотцы Имперской армии, несмотря на свою дальновидность, никогда бы не подумали, что их потомки в последующие годы деградируют до таких близоруких дураков.
Эти праотцы, возможно, не были совершенны, но они были по крайней мере фанатичными реалистами. Они, должно быть, гордились бы тогда, лежа в своих могилах, зная, что по крайней мере один человек с правильной подготовкой был оставлен в правильном месте, зная, что в Генеральном штабе работает достойный преемник, старший офицер, способный хорошо функционировать в условиях экстремального стресса.
Полковнику Угеру пришло в голову, что он, вероятно, никогда не забудет этот момент.
Всё это было совпадением.
Генерал Зеттюр только что поручил полковнику, своему генерал-адъютанту, «отправить телеграмму, чтобы выяснить степень неразберихи в цепи командования на Востоке». Полковник только что закончил организовывать отправку телеграммы и возвращался, когда всё это произошло.
Сотрудники охраны, казалось, спорили с кем-то. Найдя это странным, он взглянул в сторону охранников… только чтобы обнаружить магического офицера, чье лицо он узнал, умоляющего несколько жалко, чтобы Угер заступился за него перед генералом Зеттюром.
Офицер, который бросился вперед, назвавшись первым лейтенантом Гранцем, протянул конверт, содержащий маленький клочок бумаги. Несмотря на размер, содержание записки было важным.
Она гласила:
Хотя смысл сообщения был двусмысленным, оно было явно тревожным. Если бы оно было написано незнакомцем, полковник Угер просто посмеялся бы над ним. Даже если бы оно было написано кем-то другим, кого он знал, он мог бы отмахнуться от него с усмешкой. Но зная, кто отправил сообщение, полковник Угер был более чем готов заступиться за первого лейтенанта Гранца.
В конце концов, это были самовольные действия — о которых доложили постфактум, — предпринятые Дегуршаф.
Естественно, узнав, что штабной офицер предпринял самовольные действия, обычным делом было бы передать вопрос вверх по цепочке. И, естественно, полковник Угер был обычным человеком.
У полковника Угера было инстинктивное чувство, что между двумя равными на вершине их профессий как штабных офицеров смысл этого будет совершенно ясен… Достаточно тонкое проявление инстинкта с его стороны.
Однако, когда генерал Зеттюр выхватил записку из руки Угера и взглянул на ее содержание, эмоция, которая появилась на его лице в тот момент, была неописуемой. Угер инстинктивно знал, что это была эмоция за гранью описания, и он решил забыть ее, позволив ей исчезнуть.
К сожалению, некоторые вещи невозможно забыть.
— Полковник Угер.
Его голос дрожал. Или он был плоским и пустым? Он звучал испуганно. Или он звучал вне себя от радости?
— Приведите лейтенанта Гранца сюда немедленно.
Угер помнил, как звучал голос генерала Зеттюра, когда он отдавал этот приказ. Он отчетливо помнил каждое слово. И всё же Угер не был уверен.
Его мозг не мог понять тон генерала.
Угер колебался, не в силах найти правильные слова, чтобы описать это. Только позже, постфактум, он поймет, что должен хранить молчание по этому поводу до конца своей жизни.
Но он был свидетелем всего этого — воплощения идеалов Имперской армии во плоти; заместитель начальника оперативного отдела, непоколебимая сила, способная различить один ясный курс действий среди моря сложности.
— Полковник Угер!.. У меня есть срочное дополнение! Отмените приказы, которые я просил отправить! Отмените их полностью!
— Генерал?
— Быстро, остановите отправку этого приказа! Они всё еще должны шифровать сообщение, верно? Время еще есть. Идите сейчас. Убедитесь, что ничего не отправлено; сделайте это сами. И приведите первого лейтенанта Гранца сюда. Подтвердите остановку приказов лично, и как только все связанные документы будут уничтожены, доложите мне.
Генерал Зеттюр только что приказал ему отправить телеграмму мгновение назад. Однако, судя по тому, что он понял, появился приказ от имени генерала Зеттюра, который он определенно не отправлял. Телеграмма была запросом, призванным прояснить ситуацию.
— Н-но, вы только что сказали…
— Полковник Угер. Выполняйте мой приказ. Вы понимаете, о чем я попросил, верно? — сказал генерал тоном, не терпящим обсуждений.
Угер отбросил растущие сомнения в сторону, чтобы сосредоточиться на своем долге генерал-адъютанта, способного полностью понять и выполнить намерения своего начальника.
— Т-так точно, сэр, немедленно!
Извинившись, полковник Угер быстро поспешил прочь. Было бы быстрее пойти напрямую, так как комната была рядом, чем пытаться уладить дела по телефону.
По пути он быстро крикнул ожидающему первому лейтенанту Гранцу и охранникам: «Да, генерал Зеттюр всё-таки желает его видеть», прежде чем броситься в комнату связи.
Чувства полковника Угера были сложными; хотя он отложил свои сомнения на время, они остались. Сообщение для Генерального штаба от молодого офицера из боевой группы «Саламандра»? Молодого офицера под командованием его старого друга подполковника Дегуршаф? Это было беспрецедентно.
И теперь всё перевернулось с ног на голову вот так, всё из-за одного клочка бумаги.
Что происходило на Востоке?.. Что, если?..
Но нет, Дегуршаф, которую знал Угер, никогда бы не сделала ничего подобного… не так ли?
Вопрос за вопросом всплывали в уме Угера, погребая доброго полковника в море сомнений. Эти сомнения грозили заставить его колебаться, барахтаться, тонуть — но нет, полковник Угер был слишком преданным и компетентным, слишком верным и отшлифованным как человек организации, чтобы позволить такому случиться.
В некотором смысле Угер был идеальным адъютантом. Он ставил желания генерала Зеттюра превыше всего, до последней буквы.
— Это генерал-адъютант Угер! Задержите все сообщения! Я хочу, чтобы вы задержали все сообщения!
Угер ворвался в шумную комнату связи и крикнул офицерам задержать телеграмму, которая всё еще находилась в процессе шифрования.
Между его аксельбантами штабного офицера, его положением генерал-адъютанта заместителя начальника и, больше всего, его долгой историей службы в Генеральном штабе, вспышка полковника Угера имела значительный вес.
— Остановите все телеграммы, отправляемые от имени генерала Зеттюра! Дайте мне все зашифрованные элементы и записи связи и всё, что не было отправлено.
Угер дал понять, что собирается уничтожить эти предметы. Молодой дежурный майор выглядел шокированным, упоминая протокол.
— Разрешение должно быть получено от ответственного офицера, бригадного генерала Кольера, прежде чем избавляться от записей… — возразил он.
Конечно, майор был прав. Однако, учитывая, что приказ генерала Зеттюра был
Таким образом, его курс действий был ясен. Даже если ответственным лицом был бригадный генерал, для этого человека было лучше не знать.
— Это прерогатива генерала. Мне жаль, но упоминание об этом кому-либо за пределами этой комнаты строго запрещено.
Угер просил невозможного. Он знал это. Но в его нынешнем положении у него не было выбора, кроме как настаивать.
— Полковник Угер, мне жаль, но даже с вашими полномочиями полковника…
— Майор, извините, это не обсуждение. Это директива.
Необходимость имеет свойство делать возмутительное обыденным.
— Я одалживаю ваш телефон, майор.
После короткого разговора с оператором коммутатора полковник Угер сунул трубку обратно дежурному офицеру.
— Вот, вы можете поговорить с генералом напрямую по этому вопросу.
— Я?
Полковник Угер заметно поморщился в ответ на недоверчивый взгляд майора. Он понимал, что чувствует майор. К сожалению, однако, полковник Угер был не из тех, кто шутит.
Он указал на телефон, призывая майора не заставлять кого-то столь важного ждать.
Выглядя бледным, дежурный офицер робко потянулся к трубке, почти как если бы он поднимал боевую гранату — шок и трепет ждали его на другом конце провода.
— Это генерал Ганс фон Зеттюр. Вы хотели подтверждения?
Тяжеловесы в Генеральном штабе были ужасающими. Среди множества первых лейтенантов Имперской армии первый лейтенант Гранц был, к сожалению, наиболее близко знаком с этим фактом.
После того как ему сказали быстро войти, генерал Зеттюр велел ему говорить. Гранц подчинился, рассказав генералу всё. Старший офицер кивнул, его выражение лица предполагало полное понимание. Несколько минут спустя он поднял телефон, который внезапно начал звонить.
Что произошло дальше? Первый лейтенант Гранц стал свидетелем одного из самых фантастических проявлений принуждения, которые он когда-либо видел.
— Всё верно, майор. Это по моему указанию. Полковник Угер передаст детали устно. Я полагаю, он это сделал? Хорошо. Подтверждение — это хорошо и правильно. Считайте это вашим уведомлением о том, что полковнику Угеру предоставлены мои полные полномочия для реализации всех необходимых мер.
Этого достаточно? Вы понимаете?
Как человек, полностью знакомый со стальным темпераментом генерала, Гранц мог чувствовать страх, исходящий с другого конца провода, как свой собственный. Он глубоко сочувствовал тому, кто был на принимающей стороне этого разговора. Он мог только представить, кто это мог быть или что они могли делать в тот момент, но он был уверен, что эта пара поладила бы как дом и огнь, если бы они когда-нибудь встретились.
По крайней мере, им было бы на что пожаловаться в пивной вместе. Они, вероятно, скоро стали бы закадычными друзьями. Что угодно было бы лучше. Он просто хотел убраться оттуда к чертовой матери уже.
Глаза генерала Зеттюра внезапно метнулись в сторону Гранца, фиксируя лейтенанта арктическим взглядом.
— Спасибо за вашу службу, лейтенант Гранц… Есть несколько вещей, которые мы должны прояснить, чтобы убедиться, что всё остается аккуратным и опрятным, — сказал генерал Зеттюр, его голос был подобен затишью между двумя свирепыми волнами.
Стареющий генерал говорил спокойно и естественно. Его глаза, однако, не улыбались.
Чувство опасности Гранца, отточенное на поле боя, говорило ему, что это тот тип монстра, которого лучше оставить офицеру вроде подполковника Дегуршаф. Как обычный человек, Гранц мог только дрожать, ожидая, пока буря пройдет.
— Я приказал всё. Когда вы ворвались с экстренным докладом, это касалось приказов, которые я отдал, верно?
— Т-так точно, сэр!
Вероятно, единственная причина, по которой Гранц смог ответить немедленно, хотя и дрожащим голосом, заключалась в том, что он уже выработал иммунитет к генералу Зеттюру. Гранц внезапно вспомнил — или, возможно, так нервничал, что у него были флешбэки — то время, когда генерал Зеттюр давил своим авторитетом на «Саламандру», прося «одолжить» первого лейтенанта Гранца.
У командира Гранца, подполковника Дегуршаф, должно быть, были стальные нервы. Хотя она могла сделать не так уж много, она протестовала насколько возможно, чтобы защитить Гранца от генерала Зеттюра. Гранц не осознавал этого в то время, но его начальник знала генерала Зеттюра уже некоторое время к тому моменту и прекрасно понимала, насколько ужасающим может быть генерал. И всё же, несмотря на это, она сопротивлялась генералу ради Гранца — факт, который глубоко тронул его. Требовалась иная закалка, чтобы подняться на вершину.
Но этот начальник полагался на него сейчас, доверив судьбу всего Восточного фронта его рукам.
Хотя он был всего лишь одним человеком, Гранц был полон решимости принять вызов и выполнить свой долг. Он собрал свое мужество, несмотря на то, что практически трясся перед лицом допроса генерала Зеттюра.
— Вы упомянули проблемы с Управлением ПВО, верно? Почему?
— Это была проблема с идентификацией.
— С момента инцидента с Рудерсдорфом ПВО стала назойливой в вопросах идентификации. Там больше не так много ветеранов, поэтому они не привыкли к обычным процедурам. Их поведение может быть очень жестким.
— Жаль, — говорит генерал, улыбаясь великодушным, понимающим образом — хотя его глаза остаются суровыми. — Я поговорю с ними. Дам им знать, что они вмешались в депешу Генерального штаба. Я обязательно устрою им хорошую взбучку. Кстати, мне, вероятно, излишне спрашивать… — сказал он, почти как бы запоздало.
В отличие от его небрежного тона, его глаза холодны как стекло. Он обратил свой наблюдательный взгляд на Гранца, и Гранц сглотнул, ожидая следующих слов генерала, понимая, что это была настоящая суть их разговора.
— Вы не говорили об этом никому другому, не так ли? Как вы прорвались в конце концов?
— Мне помог доктор Шугель по пути.
— Доктор Шугель? Почему доктор Шугель?
Начальник начальника Гранца отреагировал так, словно это было последнее имя, которое он ожидал услышать. Гранц быстро продолжил, прежде чем генерал мог предложить избавиться от доктора.
— В пути меня чуть не перехватили столичные силы как дезертира или враждебную цель. Доктор просто поручился за мою личность и за тот факт, что я был посыльным.
— А ваша миссия? Вы не делились деталями, не так ли?
Конфиденциальность. Абсолютная конфиденциальность. К счастью, Гранц не сказал ничего, что могло бы впутать доброго, уважаемого доктора во всё это.
Мгновение назад Гранц был убежден, что сделал неправильный выбор, задаваясь вопросом, должен ли он был раскрыть правду доктору и попросить о помощи. Но теперь он понимал, что, ничего не сказав, он сделал правильный выбор. Всё дело в ретроспективе. Если бы он выбрал плохо, всё могло бы стать очень сложным.
— Нет, не делился.
— Хорошо. Кто-нибудь еще знает об этой записке?
— О записке? Только полковник Угер.
— Достаточно, чтобы понять сообщение, пожалуй.
К счастью для первого лейтенанта Гранца, ему не нужно было знать, что генерал имел в виду под этим. В конце концов, увидев записку, полковник Угер решил немедленно передать дело наверх. Таким образом, Гранц мог с гордостью утверждать, что он добрался так далеко исключительно показав записку, и что никто другой, кроме подполковника Дегуршаф, не знал о текущем деле.
Конфиденциальность была первостепенной. Учитывая вес дела, она имела приоритет над всем остальным. Ради необходимости могли потребоваться определенные неприятные меры — и хотя генерал Зеттюр был втайне доволен, что такие шаги на самом деле не потребовались, он поморщился от того, что так легко рассматривал этот вариант.
Если он мог пасть так низко, чтобы убить друга, что еще он мог сделать? Когда он потерял всякую сдержанность?
Втайне генерал Зеттюр был несколько удивлен тем, как упростились его мысли на службе его целям. Или, возможно, просто его отсутствие угрызений совести по вопросам добра и зла наконец позволило ему достаточно передышки, чтобы почувствовать юмор. В любом случае, важным было то, что генерал Зеттюр, к счастью, был в состоянии ума, чтобы принять доклад своего генерал-адъютанта со спокойствием — удача для всех заинтересованных сторон.
— Генерал-адъютант полковник Угер вернулся. Я вхожу в комнату.
— Спасибо за вашу службу, капитан. Вам удалось остановить телеграмму?
— Да, я успел вовремя.
Генерал Зеттюр бросил короткий взгляд на предметы, протянутые полковником Угером, прежде чем разорвать их собственными руками и запихнуть в пепельницу. Его лицо, когда он небрежно достал спичку и поджег документы, выглядело воплощением добродушного старика, находящего удовлетворение в самых маленьких вещах. Без лишних слов он достал самокрутку из внутреннего нагрудного кармана, зажал ее между губ с ухмылкой и начал пыхтеть в чрезвычайно озорной манере. Он немедленно заговорил снова.
— Хорошо. Это очень хорошо. Вы хорошо справились, полковник Угер, — сказал генерал Зеттюр, разворачиваясь и говоря спиной к своему подчиненному. — Простите, но могу я попросить вас еще об одной вещи?
— К-конечно. Назовите.
Тон генерала Зеттюра был мягким, в то время как лицо полковника Угера оставалось строгим, как и подобает кадровому военному. Кстати, первый лейтенант Гранц только наблюдал со стороны. С его точки зрения, генерал сейчас был идеальным живым примером того, насколько ужасающими могут быть хорошие манеры.
— Мне жаль гонять вас туда-сюда вот так, но я хотел бы, чтобы вы организовали отправку новой срочной телеграммы в Восточное армейское командование. Она должна гласить: «Незамедлительно выполнить предыдущие приказы Инспектора Восточной армии». Это всё.
— Генерал? Вы уверены?
— В чем вы запутались, капитан? Существующий приказ пришел от меня, в конце концов. Вы понимаете, что я говорю? — сказал генерал Зеттюр педантично, как будто его слова должны были быть очевидными. — Уважаемый генерал Лаудон занимался делами на Востоке, но, к сожалению, удача была не с нами, и генерал Лаудон пропал без вести. Это была чрезвычайная ситуация. Доклады с фронта указывали на большой хаос, поэтому, естественно, я решил вмешаться. Просто на всякий случай.
Боже правый. Первый лейтенант Гранц чуть не застонал вслух, но сумел сдержаться. Генерал Зеттюр выражался громко и ясно: никаких — абсолютно никаких — дальнейших вопросов по этому поводу быть не должно.
Гранц понимал, во что он вляпался. Он уважал подполковника Дегуршаф и верил ей, когда она заявляла, что генерал Зеттюр, вероятно, ратифицирует приказ.
Но было что-то безумное в том, чтобы использовать неоспоримую власть таким образом, чтобы превратить черное в белое. Как кто-то мог быть так готов совершить это на месте без малейших колебаний? Что давало генералу Зеттюру и подполковнику Дегуршаф такую отличную от обычных людей перспективу?
Эти тяжеловесы были ужасающими. Абсолютно ужасающими.
В том, что можно было бы счесть доблестной попыткой сохранить рассудок, первый лейтенант Гранц начал предаваться мыслям об эскапизме. Тем временем генерал Зеттюр, стоя в стороне, продолжал говорить спокойно.
— О, точно. Я не проинформировал вас должным образом об этом деле, не так ли, капитан Угер? Момент, о котором я глубоко сожалею.
— …Конечно. Пожалуйста, простите меня. Со всем этим хаосом мы, должно быть, немного не поняли друг друга.
— Значит, вы меня понимаете.
— Да, генерал. Я понимаю полностью. — Полковник Угер кивнул, его лицо окаменело в понимании и уважении.
Голос генерала Зеттюра оставался мягким, когда он ответил: — Хорошо.
Снова развернувшись, генерал Зеттюр сверкнул улыбкой в сторону полковника Угера и начал объяснять, как то, что сделала Таня, было выполнено по его указанию.
— Это была чистая удача, что предыдущий приказ сумел дойти, несмотря на весь хаос со связью. Учитывая несчастную судьбу, постигшую генерала Лаудона, неразбериха на местах была неизбежна. На Генеральный штаб ложится задача восстановить строгий и формальный порядок и обеспечить тщательное выполнение оперативного руководства, которое я издал в рамках своих полномочий как Инспектор Восточной армии.
— Вы не согласны? — прямо спросил генерал, всё еще сжимая сигарету между губ. Конечно, никто не мог возразить. Приказы, ложно переданные под именем генерала Зеттюра, только что были превращены в правду этим актом абсурда.
Но если сам человек, под чьим именем были изданы эти приказы, теперь утверждал, что именно он их издал, что еще можно было сказать? Это были официальные приказы. Такова была новая реальность, и всем остальным пора было с этим смириться. Полковник Угер торжественно кивнул, пока Гранц наблюдал, сигнализируя о начале этого изменения.
— Я сам сделаю распоряжения, чтобы гарантировать, что всё будет передано надлежащим образом на этот раз, без упущений.
— Отлично, очень хорошо, — сказал генерал Зеттюр, небрежно благодаря полковника Угера, как будто мысль только что пришла ему в голову. — Мои извинения, генерал, как всегда… за то, что доставляю вам такие хлопоты.
— Нет, это честь для меня. Если позволите.
Полковник Угер ушел, отдав честь. Проводив его взглядом, генерал Зеттюр перевел глаза обратно на Гранца, почти как если бы он только что вспомнил о присутствии Гранца. Со своей стороны, Гранц предпочел бы остаться забытым. Он всё еще был напуган. Искренне, невероятно напуган.
Да, это был страх.
Чем дольше Гранц смотрел в глаза генерала — который всё еще производил впечатление добродушного старика, — тем больше страх поднимался внутри него. Для первого лейтенанта Гранца генерал Зеттюр был объектом крайнего почтения, но проницательным до дрожи. По сравнению с ним дьявольский старший офицер вроде подполковника Дегуршаф, склонная к приступам бурной страсти, казалась ангелом.
— Лейтенант Гранц. Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал генерал, его манера была теплой, дружелюбной, доброй. Но для первого лейтенанта Гранца это было похоже на приглашение сесть на электрический стул.
— Давайте немного поболтаем.
Когда Гранц неохотно сел, генерал Зеттюр занял место напротив него. Гранц чувствовал, что хочет выпрыгнуть из собственной кожи.
— Я хотел бы, чтобы вы взглянули на карту. Да, здесь.
Гранц привык видеть карты Восточного фронта для стратегических целей. Хотя бумага, используемая Генеральным штабом, была более высокого качества, чем у его подразделения, сама карта была в основном такой же.
— Как вы видите, информация, включенная сюда, — это не более чем то, что мы считаем правильным, основываясь на том, что мы в Империи поняли из тыла. Говоря прямо, это визуализированная неразбериха. Есть различия, я полагаю, по сравнению с тем, что вы видели?
— Т-так точно, сэр. Основываясь на том, что я знаю о ситуации, в нескольких местах есть расхождения.
— Конечно, — пробормотал генерал Зеттюр, поглаживая челюсть с мягким выражением лица. — Трудно понять условия из тыла, находясь так далеко от передовой, как мы. Печально, не так ли? — добавил генерал, но Гранц мог ответить только жесткой, неловкой улыбкой. — Единственное, что мы можем сделать отсюда, — это установить широкую политику. Если мы не прислушаемся к голосам с фронта… я беспокоюсь, что это может привести к критическим ошибкам.
Даже самые высокие уровни принятия решений должны прислушиваться к отзывам тех, кто на местах. Это был очевидно здравый аргумент.
— Лейтенант Гранц, я хотел бы вас кое о чем спросить.
Спрашивайте — только пусть это будет о ком угодно, кроме меня!
— Конечно, о чем?
— У вас есть опыт боевых десантов?..
— Т-так точно, мы провели несколько со времен Нордена.
— Хорошо, — генерал удовлетворенно кивнул. Он подумал мгновение, прежде чем в конце концов потереть подбородок с любопытством и перевести взгляд на Гранца. — Может быть глупо спрашивать это у кого-то с таким большим опытом обезглавливающих ударов, но могу я спросить еще одну вещь?
Гранц кивнул. — Конечно.
— Просто для подтверждения, — продолжил генерал Зеттюр, его отношение всё еще было таким же расслабленным, как если бы он спрашивал о завтраке, — батальоны магов, в настоящее время находящиеся на регулярном развертывании на Востоке… обладают достаточным мастерством, чтобы разгромить полк пехоты Федерации. Верно?
— Так точно, сэр. Даже батальона магов примерно в шестьдесят процентов силы, я думаю, было бы достаточно, чтобы отбросить пехотный полк Федерации.
— Понятно, — сказал старший офицер, скрестив руки и глядя в потолок, словно подбирая слова. После паузы генерал, казалось, принял решение и снова заговорил. — С точки зрения использования дивизии воздушных магов для уничтожения вражеской логистики… это была оценка подполковника Дегуршаф, что дивизии магов будет достаточно, чтобы вызвать хаос в тыловых линиях врага, да?
— Да, подролковник, мой командир, отдала мои приказы исходя из этого предположения.
Генерал Зеттюр тихо хмыкнул, прежде чем погрузиться в молчание. Он почти казался спящим, совершенно неподвижным, как статуя, застывшая на месте. Прошло, возможно, несколько минут — или, может быть, всего секунды — прежде чем генерал поднял голову в явном осознании и открыл глаза.
— Дайте мне минуту, лейтенант… Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.
Генерал Зеттюр встал и скрестил руки за спиной. Он начал расхаживать по комнате, словно глубоко задумавшись.
— Эм… Генерал?..
— Мне нужно подумать мгновение, понятно?
— А?
— Я вижу, мне нужно выражаться яснее, — продолжил генерал недовольно. — Молчать. Это приказ.
Предельно ясно, действительно. Первый лейтенант Гранц плотно сжал губы. Праздный язык — игрушка дьявола, в конце концов.
Я просто мебель, я просто мебель,
— Этого недостаточно, этого недостаточно, этого просто недостаточно…
Предположим, Гранц прислушался бы, случайно уловил бы слово или два из того, что сказал генерал? Недостаточно? Чего недостаточно — людей? Времени? Возможности? Гранц понятия не имел. Так почему у него было такое плохое предчувствие по этому поводу?
— Кот, возможно, уже вылез из мешка, когда дело доходит до нашей тактики обезглавливания. Но, вероятно, они знают только о наших обезглавливающих ударах, а не об истинной ценности нашей фундаментальной способности проецировать боевую мощь. В таком случае…
В таком случае?..
Нет, хватит! Гранц не хотел слышать больше!
— Хм?..
Именно тогда тон голоса генерала Зеттюра изменился совсем чуть-чуть — от бессвязного и ворчливого до смутно возбужденного и живого.
— Да, да…
Генерал Зеттюр слегка кивнул, даже проведя пальцами по губам.
— Да, конечно, да. Это подойдет.
Он внезапно хлопнул в ладоши в том, что можно было интерпретировать только как восторг.
— Лейтенант Гранц, вам снова разрешено говорить. Но почему вы выглядите таким мрачным? Улыбку нужно беречь! Расслабьтесь, нет нужды быть таким напряженным. А теперь у меня есть к вам несколько вопросов.
Двусторонняя кампания. С одной стороны, бумажная работа. С другой — уничтожение логистики в сфере влияния армии Федерации. Это кошмар.
С этими двумя фронтами под моим командованием — ни одному из которых нельзя позволить провалиться — я окапываюсь и стискиваю зубы как хороший, свободный и справедливый человек, проклиная всё и вся под солнцем.
Но Таня знает, что это проявление хорошего гражданского долга, то, что ни один истинный либерал не мог бы не похвалить. Ее эффективность поистине чудесна.
Чтобы временно отсечь шум от Восточного армейского командования, я предприняла решительный шаг, от имени генерала Зеттюра приказав Восточной армии молчать. Конечно, если бы то, что сделала Таня, было раскрыто, шумные выговоры были бы наименьшей из моих проблем. Вооруженная жандармерия или магические войска стучали бы в дверь командования прикладами своих винтовок очень скоро — и не для того, чтобы обменяться словами.
С точки зрения организационной теории действия Тани в высшей степени варварские.
Но если я хочу выжить здесь и сейчас, у меня нет времени беспокоиться о таких тривиальных проблемах. После очень короткого сна мой адъютант и я глотаем немного отвратительной, мутной воды, которая должна сойти за кофе, единственным искупающим качеством которой является то, что она горячая. Я громко кусаю плитку шоколада, часть наших пайков для воздушных магов, словно откусывая голову тому, кто только что убил моих родителей.
Краткий отдых.
Затяжное истощение.
Я продолжаю вести свой полк в этом состоянии, тщательно и безжалостно нанося удары по вражеской логистике, чтобы не допустить попадания каких-либо припасов на линию фронта Федерации, которая всё еще грубо попирает оборону Империи.
Вмешательство в поставки, как и следовало ожидать, весьма эффективно. Даже в окопной войне, где фокус на пехоте из плоти и крови, боевая сила увянет без еды. Точно так же истощатся боеприпасы.
Но вмешательство в поставки не дает немедленного эффекта.
В нормальных обстоятельствах человек не умрет после одного дня без еды. Они будут чувствовать голод, конечно, и можно утверждать, что голодные войска не реализуют свой полный потенциал… Но армия, в конечном счете, раб необходимости, до такой степени, что военные более чем готовы наполнить желудки своих голодных солдат амфетаминами, чтобы они продолжали маршировать по снегу.
И насколько гуманной, миролюбивой и альтруистичной была организационная культура армии Федерации изначально? Если бы кто-то спросил меня, я бы, вероятно, рассмеялась этому человеку в лицо. Будь то Империя или Федерация, судя по тому, что я видела, у всех армий есть скверная привычка поклоняться алтарю необходимости.
Естественно, день или два вмешательства в поставки не остановят врага на месте. В результате, хотя мы находимся на грани коллапса от истощения из-за постоянных и ожесточенных боев, крики (вопли, на самом деле) о помощи с передовой никогда не прекращаются. Даже когда мы падаем в свои кровати и проваливаемся в бессознательное состояние. Если уж на то пошло, эти крики стали только многочисленнее.
«Как мы можем бросить наших товарищей-солдат?!»
«Передовая запрашивает поддержку! Нам нужно прийти им на помощь! Если у нас нет никого свободного, почему не только мое подразделение?»
Вот мы здесь, на грани коллапса, а этот куриный мозг даже не видит леса за деревьями! Почему он тратит мое время? Я подумываю пристрелить его на месте и назначить другого командира на его место.
В приступе не ярости, а разума, я взвешиваю потенциальную временную и эмоциональную отдачу, искренне задаваясь вопросом, не будет ли показательное наказание этого человека и последующее подавление ответной реакции на самом деле самым эффективным вариантом.
У нас недостаточно времени. У нас недостаточно людей.
Я замираю. К счастью, прежде чем я успеваю принять какие-либо необратимые решения, надежный железный кулак майора Вайса вступает в дело, чтобы решить проблему за меня.
Крайне редко один офицер бьет другого.
— Ты называешь себя офицером?! Вправь себе мозги! — кричит майор Вайс, открыто разъяренный, ударяя этого полудурка прямо в челюсть.
Пока остальные смотрят, застыв в изумлении, Вайс взваливает бессознательного командира роты на плечо и выбрасывает его наружу.
— Лейтенант-коммандер, похоже, офицер упал в обморок от недосыпа! Я думаю, ему следует позволить немного отдохнуть. Вы не возражаете, не так ли?
— Хм? Может, ему стоит отдохнуть на глубине шести футов.
Я смеюсь, когда лицо майора Вайса каменеет, и заверяю его, что просто шучу. Таня не настолько бестактна, чтобы намеренно тратить впустую такой добрый поступок одного из своих подчиненных.
— Приведите его в чувство немедленно; есть работа. Если он в состоянии продолжать командование, как только придет в себя, пусть возвращается к своим обязанностям. Если нет, передайте командование следующему в очереди и позвольте ему отдохнуть столько, сколько нужно. Убедитесь, что он знает, что его отдых может быть постоянным, если потребуется.
— Да. — Майор Вайс коротко кивает, поспешно выходя из комнаты. Я возвращаюсь к своим документам и картам, искренне благодарная майору.
Оборонительная линия Восточной армии уже начинает рушиться. Бомбардировка армии Федерации против наших поспешных оборонительных планов и подавляющая ударная мощь врага превратили насыпи в руины, а их первый эшелон уже хлынул как черная вода в сферу влияния Империи.
Важно, однако, что наводнение пока сдерживается в отстойниках.
Оборонительная линия Империи не имеет большой глубины. Ее возможности удержания ограничены. Это лишь вопрос времени, когда линия будет сметена наводнением. Здравый смысл подсказывает, что если оборонительная линия не будет переформирована вовремя, мы окажемся на грани великого коллапса.
Но если больше не позволить воде втекать пока что, это наводнение всё еще можно контролировать.
Если мы сможем предотвратить продвижение второго эшелона врага, если мы сможем саботировать поставки, предназначенные для первого эшелона, то, по крайней мере сейчас, оборонительная линия сможет перегруппироваться после отхода.
— Пока что, пока что, пока что… — повторяю я три раза — три желания — прежде чем подавить вздох.
Осознавая, что мой разум затуманивается, я откусываю шоколад для смены темпа, что немного возвращает меня в себя. Теперь всё, что мне нужно, — это немного кофе моего адъютанта, чтобы снова почувствовать себя полностью человеком.
Всё это испытание было бы гораздо более цивилизованным, если бы я могла просто провести немного больше времени, расслабляясь за шоколадом и кофе… но, к сожалению, это драгоценные товары. Если наш уровень потребления возрастет еще больше, наши запасы иссякнут до нуля. Где это нас оставит тогда?
Ну, если я сделаю запрос полковнику Угеру, он, вероятно, сможет организовать больше, хотя маловероятно, что поставки прибудут до того, как болезненное состояние Восточной армии будет подтверждено.
Время, время, время. Почему в сутках всего двадцать четыре часа?
Я смотрю на дороги на карте, разложенной передо мной, продолжая оплакивать многочисленные абсурды и противоречия этого мира, прежде чем выдохнуть с окончательностью. Подобно земным привязанностям, которые привязывают нас к этому миру, ни имперская армия, ни армия Федерации не могут освободиться от шоссе и железных дорог. Это означает, что обе армии полностью осознают, какие дороги служат узкими местами снабжения.
Поэтому можно с уверенностью предположить, что армия Федерации ожидает возможности того, что крупные силы воздушных магов нацелятся на эти места. Хотя сама Федерация, возможно, спрятала глаза за повязкой идеологии, армия Федерации носит очки прагматизма и, безусловно, обладает ясным зрением.
Это очень плохо. Если бы только Коммунистическая партия Федерации приложила немного больше усилий, чтобы встать на пути армии Федерации. В этом проблема с комми. Не то чтобы я многого ожидала от красных, но они никогда не бывают полезны, когда они вам нужны.
— Я бы предпочла внезапную атаку. Но, полагаю, штурм неизбежен, — бормочу я, смиряясь. Наш подход решен.
Хотя и краткий, отправляемым магам был предоставлен отдых и горячая еда. Медик даже умудрился наскрести немного топлива для импровизированной сауны, которой насладилась часть войск.
Естественно, командиры идут последними.
Бессмысленное притворство, возможно, но война — это уже вершина плохого смысла. Перед тем как снова отправиться в путь, я смотрю каждому из командиров рот и лидеров в глаза, убеждаясь, что они ясно понимают, что нужно сделать. Сейчас не время облажаться.
Осмотрев подразделение внимательно, как кошка, вылизывающая своего детеныша, я перехожу прямо к делу.
— Все, пора за работу. Вы знаете порядок. За мной.
Никаких яростных призывов. Иногда ясная демонстрация того, что нужно сделать, может быть гораздо красноречивее целой литании ободрений.
Поэтому я изгоняю свою усталость и беру на себя инициативу.
Что, конечно, является причиной, по которой мои войска взлетают за мной.
Причиной, по которой они следуют.
Почему они не стреляют Тане в спину.
В конце концов, роль, навязываемая магам сейчас, поистине ужасна.
— Маги! Где они, черт возьми? — Нам нужна поддержка! Мы окружены! Весь батальон окружен! — У нас визуальное подтверждение сбитых дружественных самолетов! Пожалуйста, где поддержка магов?! Хотя бы взвод?! — Батальон вражеской бронетехники быстро приближается к нашей отступающей артиллерии! Пожалуйста, кто-то должен быть поблизости! Пошлите кого угодно! Остановите их! — Чрезвычайная ситуация! Чрезвычайная ситуация! Нам нужна поддержка! Две роты тяжелой бронетехники приближаются к нашей позиции! Если мы не получим помощь…!
Прием сегодня выдающийся. Мы улавливаем стенания наших товарищей-солдат, громко и ясно. Раньше мы были разочарованы, не в силах ничего услышать из-за радиоэлектронной борьбы армии Федерации. Теперь всё с точностью до наоборот.
Опустошение. Никакое другое слово не могло бы так идеально подытожить то, что происходит внизу на земле. Слушать крики «помогите мне, помогите мне» — это пожирает людей изнутри, пока они соблюдают радиомолчание во имя необходимости.
— К сожалению, чтобы сохранить нашу стратегию воздушно-наземной операции, это необходимо.
Приказы есть приказы. И это было абсолютно необходимо. Приказ игнорировать все мольбы о помощи был единственной картой, которую я могла разыграть.
Внизу на земле оборонительная линия Имперской армии рвется как бумага. Подразделения, которые решили отсиживаться на своих позициях, оказались в окружении, вместе с опорными пунктами. Всё, что мы можем сделать в ответ, — это сосредоточиться на атаке логистики врага.
Поливание грязью жестоко. Пока мы разносим боевые обозы врага и наступающие последующие подразделения, враг точно так же бомбит каждый дюйм нашей линии фронта.
Будущее выглядит далеко не радужным, даже для тех имперских солдат, которым посчастливилось выжить в руинах своих перепаханных позиций. С армией Федерации, окружающей их как набегающая волна, их медленно давят, они больше не могут выполнить свои приказы об отступлении в последнюю минуту.
Даже подразделения, которым посчастливилось начать отступление без немедленной поддержки, сталкиваются с затяжной и смертельной игрой в догонялки против упорной армии Федерации, дрожа от страха перед барражирующими вражескими воздушными войсками во время марша, горько проклиная то, что у них нет собственной поддержки с воздуха.
Можно приукрашивать это как угодно, но Империя явно на последнем издыхании.
Я знаю лучше, чем кто-либо, что даже если основные силы избегут уничтожения на Востоке, это будет равносильно лишь пирровой победе.
Но сейчас мы можем сделать немного больше, чем просто довести это до конца.
— Цель захвачена! Вражеская топливная колонна… Да вы шутите. Еще одна самоходная зенитная установка.
— И нам есть до этого дело, лейтенант Серебрякова?
— Полагаю, мы уже привыкли к этому.
Как показывает комментарий первого лейтенанта Серебряковой, подразделения снабжения врага невыносимо полны энтузиазма по поводу противовоздушной обороны. Для магов, участвующих в этой операции, тяжелый зенитный огонь стал повседневным событием.
Эти грузовые машины всегда имеют самоходные зенитные установки в сопровождении, как минимум. В худшем случае даже грузовики оснащены зенитными пушками, и это несмотря на то, что армия Федерации уже обеспечила превосходство в воздухе. Я сомневаюсь, что даже наземная армия, которая полностью отказалась бы даже от оспаривания превосходства в воздухе, была бы так параноидальна по поводу необходимости зенитного огня.
— По крайней мере, он не с радиолокационным наведением…
Зенитный огонь Федерации может быть плотным, но когда дело доходит до прицеливания и поражения магов, он всё еще недостаточно плотный. Мага всё еще могут сбить, если он неосторожен… но это всё еще уровень огня, где осторожность может выиграть день.
Это делает то, что нам нужно сделать, ясным: атаковать немедленно, тщательно, безжалостно и без пощады.
— Всем подразделениям, ударить по земле парами. И следите за линиями огня друг друга. Мне плевать, что мы сводное подразделение! Дружественный огонь не будет терпим!
По моему приказу подразделение рассредоточивается для удара, демонстрируя тот вид отработанного мастерства, который приходит только с повторением. Люди готовятся к вторжению.
Хорошо. Как их командир, я киваю. Скоро мы будем готовы спуститься массово.
— Ну что ж, наша очередь… Давай проявим немного энтузиазма там, Виша!
— Да, командир. Я обязательно компенсирую долю энтузиазма лейтенанта Гранца тоже!
— Мне нравится твой настрой, но почему ты упомянула долю лейтенанта Гранца?
— Ничего. Я сказала это для себя, правда.
— Давай, выкладывай, — говорю я, прислушиваясь к подчиненной.
— Я просто беспокоюсь, что вы замените меня им в качестве своего ведомого.
Заменить Вишу?! О, конечно. Я киваю. Если подумать, Таня попросила Гранца сопровождать ее в том дальнем разведывательном полете.
— Аха-ха-ха, какая отличная идея! Но не волнуйся, я предпочитаю ведомого, к которому привыкла. Ты самая надежная, лейтенант. Я рассчитываю на тебя, как всегда.
— Я сделаю всё возможное!
— И я с нетерпением жду этого, — отвечаю я, прежде чем взглянуть в сторону полка.
Они закончили занимать позиции. Теперь мы можем приступить к нашей наземной атаке. Поскольку мы полный полк, я проявляю особую осторожность, чтобы подтвердить, что всё на месте. Есть только один приказ, который нужно отдать.
— Всем подразделениям, выдвигаться! Ударить по наземным целям!
Я выпускаю снайперскую оптическую формулу в сторону земли, отдавая приказ, с первым лейтенантом Серебряковой за спиной. Пламя от воспламенившейся грузовой машины служит как лампа для насекомых, приманивая имперских магов к их цели.
Звуки битвы образуют ужасную симфонию.
Мерцание формул взрыва. Крики тех, кто когда-то был людьми, пронзенных снайперскими оптическими формулами. Треск очередей пистолетов-пулеметов, пропитанных формулами, свет и звук, когда пули врываются в штурмовые машины на земле — в этом есть макабрическая легкомысленность, которая почти заставляет не верить, что эти звуки возвещают о раздаче смерти.
Но это всё еще слишком медленно! Я пытаюсь довести магов до исступления.
— Все, работайте быстрее! Каждая секунда на счету! Подумайте о своих товарищах-солдатах! Будьте оперативны и эффективны!
В теории уничтожение линий снабжения врага просто. Но хотя теория и отдельные действия могут быть простыми, исполнение совсем не такое. Каждая унция эффективности, каждая последняя капля должна быть выжата везде, где это возможно.
Если удар по логистике — очевидный ход, то таковы и контрмеры.
— Артерия врага толстая! Мы не можем позволить себе хирургически перерезать каждый маршрут снабжения! Мы должны перерубить всю конечность — быстро, великолепно и грубо!
Во все времена и во всех местах, от новичка до мастера, все согласны: уничтожение линий снабжения — это хорошее дело.
Армия — великий потребитель.
Даже до того, как в картину вступает бой, если солдаты не обеспечены надлежащей едой, отдыхом и досугом, армия рухнет. Как только начинается бой, боеприпасы могут исчезнуть в мгновение ока, запасы топлива могут иссякнуть, а больничные койки, когда-то такие пустые, могут быстро заполниться до отказа.
Конечно, влияние перерезания логистических линий жизни армии огромно. С течением времени армия, которая не может поддерживать свои линии снабжения, неизбежно и быстро начнет рассыпаться.
Таким образом, даже дилетант может легко понять полезность атаки на вражескую логистику. Да, это хорошая идея. Вот почему эксперты хвалят ее как идею. Но с практической точки зрения нужно сделать одно дополнение: это хорошая идея,
Таня очень хорошо осознает эту практическую трудность. Как очевидный и ортодоксальный подход, контрмеры против перерезания поставок столь же распространены и рассеяны.
И в этом суть проблемы: насколько легко будет одной дивизии воздушных магов полностью уничтожить обоз снабжения, поддерживающий вражескую армию размером с армию Федерации — более ста дивизий? Ответ прост: это будет невозможно.
Этот ответ должен быть очевиден. Враг настороже к таким атакам. Самое главное, существует разница в масштабе между атакой и обороной. В таких обстоятельствах, какую разницу на самом деле может иметь деятельность одного маленького, но элитного подразделения?
Мы можем праздновать нашу горстку локальных побед сколько угодно, но это всё равно наводит на вопрос: есть ли какая-то ценность в том, что мы делаем, помимо извращенного чувства военного романтизма?
Достаточно логичный вопрос. Следуя строгой логике, обсуждение должно закончиться на этом. Как бы мы ни старались, одна дивизия имперских воздушных магов не может изменить такую ситуацию. Гейм, сет, матч. Победа в войне достается Федерации… Таков был бы вывод здравого смысла.
Однако.
Существует ли такая вещь, как здравый смысл на войне?
Если бы он был, война никогда бы не началась в первую очередь. Если война, которой не должно быть, уже идет, то у имперских магов нет обязательства довольствоваться здравым смыслом и кротко принимать поражение.
Нет. Эта единственная дивизия воздушных магов сожрет логистику врага.
Война, однако, — это нагромождение абсурда. Если мы можем совершить невозможное, то могут и наши враги. Мне напоминает об этой общей истине капитан Мейберт по радио, пока я лечу над вражеской территорией.
Высота 6000. В настоящее время мы в режиме разведки, проникая в сферу влияния врага. Это решающий момент — когда я меньше всего хочу отвлекаться — поэтому, очевидно, я совсем не рада получению экстренной передачи от отсутствующего командования в это время.
Однако есть опасность стать тем типом командира, который не приветствует нежелательные новости. Я отвечаю.
— П-п-подполковник!
Это голос нашего артиллериста, явно расстроенный! Неужели этот выдающийся ветеран, которого я оставила за главного в свое отсутствие, напуган? Сказать, что у меня плохое предчувствие по этому поводу, было бы огромным преуменьшением. Однако, возможно, именно из-за этого чувства, я принимаю великодушный тон, отвечая: — Капитан Мейберт, в чем дело? Успокойтесь. Это на вас не похоже.
Я говорю медленно, произнося каждое слово так, чтобы мой взволнованный собеседник мог ясно меня слышать и, как следствие, надеюсь, успокоиться.
— Н-но! Это чрезвычайная ситуация!
Несмотря на всю мою заботу, голос Тани мало что делает для его успокоения.
— Подполковник, это чрезвычайная ситуация. Это враг! Они проводят воздушную атаку на командование!
— Что?
У меня отвисает челюсть. Я не сразу понимаю смысл его слов. Капитан Мейберт, почти в слезах, повторяет.
— Это воздушный десант! Армия Федерации нацелилась на Восточное командование! Это обезглавливающий удар!
Ну, вы только посмотрите. Я поджимаю губы. Федерация копирует любимый трюк Империи.
— Проклятье, капитан Мейберт. Это нехорошие новости.
Воздушный штурм командования. Это наша специальность, но правда в том, что для этого не обязательно нужны маги. Предполагая билет в один конец, даже обычных десантников, вероятно, было бы достаточно.
Очевидно, Федерация не моргнула бы глазом на такие крайние меры. Пока они могли создать плацдарм, остальное могло решиться само собой. Я морщусь. Это так похоже на этих комми — готовых пойти на кровавый обмен, если это означает разрушение нашей цепи командования.
Сейчас было бы хорошее время, чтобы меня стошнило, шепчет голос в моей голове. Но это был бы просто эскапизм, упрекает другой голос в ответ.
Я качаю головой и начинаю задавать капитану Мейберту больше вопросов, почти импульсивно.
— Какие другие подразделения поблизости? Мне плевать, насколько всё плохо. Мне нужно знать ситуацию в командовании.
— Мы всё еще в неведении! Единственное, что ясно пока, — это то, что они уже сражаются!
Я принимаю немедленное решение.
Восточное командование, возможно, потеряло генерала Лаудона, но это означает лишь то, что они потеряли своего руководителя. Мы не можем позволить, чтобы командование было вырезано полностью; это означало бы потерю всех организованных боевых возможностей.
Наш долг — избежать худшего сценария, просто и ясно.
— Я приказываю вам оказать помощь. Высший приоритет. Используйте всю боевую группу, если нужно, включая пехоту лейтенанта Тоспана — мне всё равно. У вас есть мое разрешение задействовать все силы, находящиеся в вашем распоряжении, для помощи Восточному армейскому командованию.
— К-кто будет удерживать базу?
— Оставьте только то, что нужно для уничтожения криптографического оборудования, если до этого дойдет. Развертывайтесь со всеми остальными. Мне всё равно, чего это будет стоить — не позвольте Восточному армейскому командованию быть уничтоженным врагом.
— Любой ценой?
Я выразительно хмыкаю в ответ на вопрос подчиненного.
— Да, капитан Мейберт. Позвольте мне выразиться ясно: даже если это означает полное уничтожение нашей боевой группы, потеря командования была бы гораздо хуже.
— Я начну немедленно. Можем ли мы ожидать помощи от магов?! — спрашивает он, отчаянно нуждаясь в поддержке.
Но Таня может сказать ему только горькую правду горьким голосом: — Поддержка будет трудной. Мы не успеем вовремя. Мы сейчас глубоко на вражеской территории, помните?
В настоящее время мы проникаем в тыл врага, чтобы нацелиться на линии снабжения. Даже если мы можем летать, это не значит, что мы можем развернуться и быть у их двери через пять минут, как доставщик пиццы.
— Вы не можете повернуть назад?!
— Я только что сказала вам, мы не успеем вовремя.
— Но, но…!
Я понимаю, что он чувствует. Для них это выглядит не очень хорошо. Мне не нужно слышать мольбы капитана Мейберта, чтобы знать, что любые вражеские десантники, идущие за командованием, будут настроены серьезно.
Ядро боевой группы — это ее доктрина общевойскового боя. Ожидать, что они будут сражаться только с артиллерией и пехотой, так как и бронетехника капитана Аренса, и мои маги в настоящее время отсутствуют, — это просить довольно многого.
Как его начальник, я обдумываю, что мы можем сделать. Я могу выбрать только лучший вариант, доступный в данных обстоятельствах. Хотя мы, возможно, не сможем добраться до командования вовремя, мы можем, по крайней мере, обеспечить прикрытие от последующих сил.
— Мы мобилизуемся здесь, чтобы предотвратить прибытие подкреплений на плацдарм. Если мы успеем вовремя, мы попытаемся обеспечить непосредственную авиационную поддержку позже… но не возлагайте на это надежды.
— Я сделаю, что смогу… Если вы можете послать хотя бы роту, однако.
— Это воздушная атака на наш штаб. В зависимости от масштаба последующих войск, нет гарантии, что мы сможем отбить их и с этой стороны, даже в полную силу. Повторяю, не ждите подкреплений.
Это худшее, что кто-то может услышать от своего начальника. Фактически нет гарантии, что помощь придет. Я вздыхаю в воздухе. Каким жалким подобием начальника стала Таня.
Я никогда не хотела быть хорошим солдатом. Я хотела, чтобы меня оценивали как такового, относились соответственно и давали лучшие карьерные возможности. Но если бы был выбор, я бы с таким же удовольствием сменила карьерный путь. Когда это время придет, я бы не хотела, чтобы в моем личном деле была запись о том, что я тот тип начальника, который ожидает, что сотрудники будут сами за себя.
Если бы я отвечала за наем, я бы предпочла нанять командного игрока. Кто бы не предпочел? В глубине души никто не хочет быть принужденным к самопожертвованию. Но самый минимум социального поведения требует, чтобы человек осознавал взгляды других и демонстрировал по крайней мере достаточно командной работы, чтобы не выглядеть так, будто он спихивает короткую соломинку на других.
Как функционирующий член общества, Таня принимает, что теперь она находится в положении, которое требует от нее оказать добросовестную поддержку капитану Мейберту. Вот же чертова удача! Но я вряд ли могу жаловаться вслух. Вместо этого я предлагаю другую жалобу.
— Эти проклятые комми из Федерации. Когда, черт возьми, они стали так хороши в войне?!