— Что?..
— Какой толк от того, что ты пошла в мед? Кто просил тебя вспарывать животы трупам? Ты ведь стала судмедэкспертом ради себя, так? Пошла бы, как все нормальные люди, в дерматологию или пластическую хирургию, сидела бы сейчас где-нибудь в Каннаме, работала по найму, гребла по несколько десятков миллионов вон в месяц и жила бы припеваючи! Разве не так?
— Да. Тут Джэ Хи права. Я тоже была против того, чтобы ты становилась судмедэкспертом. Столько училась, а толком не зарабатываешь. Только знания зря пропадают. Ох.
Воодушевлённая поддержкой матери, Чон Джэ Хи с видом победительницы набросилась на сестру.
— Видишь? Вся семья была против, но ты всё решила по-своему! В доме есть врач, а толку от него ноль. И ты ещё смеешь повышать голос?!
Эти слова сводили чужую смерть к простым деньгам и оскорбляли саму жизнь Джэ Ин, выполнявшей свою работу с гордостью и чувством долга.
Пусть я не могу спасти больных, но верю, что, выясняя причины смерти, спасаю тех, кто мог бы стать следующей жертвой.
И это необходимо скорбящим семьям, которые день за днём несут тяжелое бремя вины.
Пусть другие не понимают, но, по крайней мере, моя собственная семья не должна так обесценивать то, что я делаю.
— Ай! Не знаю! Мне кредит не дают. Если у тебя нет денег, сама возьми кредит или придумай что-нибудь, но одолжи мне!
В её тоне не было ни капли вежливости. Она требовала денег, закатывая истерику, в полной уверенности, что это сработает, — или просто ни во что не ставя саму Джэ Ин.
— Давай поможем твоей сестре ещё раз. Она говорит, что больше так жить не может, ну что тут поделаешь? В этой семье опереться можно только на тебя.
А-а. Услышав этот ласковый тон матери, Джэ Ин снова едва не поддалась, как дура.
Раньше я бы купилась на эти слова про «опереться», подумала бы: «Мама всё-таки верит в меня», и нашла бы деньги, даже если бы их не было.
Пульсирующая боль разлилась по груди, и Джэ Ин резко пришла в себя.
— С какой стати я должна это делать?
— Мы разве не одна семья? Разве ты не из этого дома?
— Вы правда так считаете? Тогда почему мне кажется, что я никогда не была её частью?
— Чон Джэ Ин! Что ты такое говоришь? Это ты родной матери в лицо бросаешь?
— Не ищите меня какое-то время. Позвоните — не отвечу.
— Эй! Ах ты…! Мы с тобой по-хорошему, а ты совсем рехнулась?! Как ты смеешь так разговаривать с матерью?!
Бросив эти слова, Джэ Ин вскочила и выбежала из квартиры. Боясь, что за ней погонятся, она не стала ждать лифта и сбежала по лестнице прямо с одиннадцатого этажа.
Хватит. Хоть бы они перестали звонить.
Можно было просто заблокировать их номера, но из-за собственной нерешительности, не позволявшей сделать даже это, Джэ Ин чувствовала себя ничтожеством.
«У вас такое лицо, будто вам сделали больно».
Собственной семье плевать на мои раны, они только глубже впиваются в них когтями…
И почему ей вдруг вспомнился мужчина, который по одному лишь лицу понял, как ей больно, и смог молча утешить?
***
Шёл четвёртый день нового года. А так как время перевалило за полночь, то пошёл уже пятый.
Му Ён разминал затёкшую шею одной рукой, а второй сжимал руль.
С того дня, как они расстались у отеля, от Джэ Ин не было вестей. На сообщение с вопросом, нормально ли она добралась, ответа тоже не последовало.
Говорят, лицо человека, сдерживающего слёзы, выглядит куда печальнее, чем у того, кто рыдает навзрыд. Он закрыл рот и сделал вид, что ничего не заметил, как она и просила, но эта сцена никак не шла у него из головы.
Не стоило тогда отпускать её вот так…
Было бы здорово увидеться на следующий день, но у Му Ёна выдалась сумасшедшая неделя.
Решив, что в ближайшее время нужно выкроить часок и заехать к ней, он застучал пальцами по рулю. Тук-тук-тук. Ритм ускорился.
— Завтрашний допрос свидетеля вроде подготовил… Сколько там осталось дел с истекающим сроком давности?
Му Ён прокручивал в голове рабочее расписание, пустым взглядом уставившись на светофор в ожидании зелёного.
— Если бы ушёл вовремя, на выезде на Олимпийскую магистраль торчал бы в пробке, как на рынке. А сейчас хорошо, свободно.
Да плевать, просто хочу домой, в горячую ванну и спать, — подумал он, утешая себя этой примитивной мыслью. Как раз в этот момент он проезжал перекрёсток Нонхён на загоревшийся зелёный.
Краем глаза он уловил какое-то движение, и голова сама дёрнулась влево.
— !
На встречной полосе, предназначенной для автобусов, прямо на него с бешеной скоростью летел самосвал. В тот миг, когда Му Ён осознал опасность, расстояние между машинами сократилось до минимума.
Секунда — он даже среагировать не успел.
БА-БАХ!!!
Оглушительный грохот разорвал ночную тишину.
СКРРРРЖЖЖ—!!
Визг горящей об асфальт резины пронзил перекрёсток.
В момент столкновения с грузовиком боковое стекло со стороны водителя разлетелось вдребезги. Перед глазами заплясали крошечные осколки, отражающие свет уличных фонарей.
Следом — удар, скрежет, грохот! Машину, протараненную самосвалом, отбросило на разделительный барьер.
«Смотри, а то схлопочешь по затылку. Будь осторожен».
Сколько прошло с тех пор, как Ли До Хён сказал ему это? Около месяца?
«Могут прирезать так, что никто и не узнает».
Перед глазами Му Ёна, с трудом выбравшегося из искорёженной машины, всё расплывалось из-за слепящего света фонарей — ни одного чёткого контура. В ушах звенело, мир кружился, и он никак не мог прийти в себя.
Что-то не так.
— А-А-А-А-А!
Не успел он собрать мысли в кучу, как пронзительный женский визг разрезал ночной воздух.
Му Ён с трудом повернул голову на звук. Какая-то женщина с мертвенно-бледным лицом на что-то указывала.
Её дрожащий палец был направлен на вмятый внутрь багажник его машины.
В щели приоткрывшегося от удара багажника что-то виднелось.
Рука? Нога? Что-то похожее на человеческую фигуру, похожее на сломанный манекен, свешивалось наружу.
То, чего в его машине быть не должно. То, чего там ни в коем случае быть не могло.
— А… блять. Пиздец.
Это ругательство стало последним, что он пробормотал, прежде чем его сознание окончательно погасло, словно кто-то оборвал киноплёнку.
***
Земля была сплошь покрыта липкой грязью. Ноги вязли, как в болоте, и даже один шаг стоил огромных усилий.
Старые кроссовки глубоко ушли в жижу. Напрягая колени, я кое-как передвигал ноги, но цель почему-то становилась всё дальше и дальше.
Почувствовав едкий запах гари, я поднял глаза и увидел поднимающийся вдалеке чёрный дым. Знакомый пейзаж, знакомое здание. Мгновение спустя из задымлённых окон вырвалось пламя.
Я безучастно смотрел, как багровый демон пожирает всё, до чего может дотянуться.
Была ли это весна? Или осень? Судя по холоду в груди, скорее всего, зима.
Мой отец был метамфетаминовым наркоманом.
— Эй, сука! Это ты пустила этого ублюдка в дом?! Хочешь продать меня этому черномазому? Хочешь сдать меня на органы и срубить бабла?!
Я не знаю, с чего всё началось и когда. Помню только одно: когда я всё осознал, он уже был наркоманом, которого невозможно спасти.
— А это ещё кто? Блять! Да он тут не один! А ну говори правду. Ты со всеми этими выблядками трахаешься, да? А? Муж на работе, так ты их прямо в дом тащишь и ноги раздвигаешь? Сука позорная. Ну всё, сегодня мы сдохнем вместе.
Когда отец был под кайфом, у него начинались галлюцинации, и он до полусмерти избивал мать, неся абсолютный бред.
Не выдержав, я заявил на него в полицию. И тогда я узнал правду. Отца делал таким жестоким монстром не алкоголь, а наркотики.
То, что наша нормальная семья пошла ко дну, тоже было виной наркотиков.
Мать, всю жизнь бывшая домохозяйкой, устроилась работать в супермаркет, и не прошло и двух лет, как мы переехали из просторной квартиры площадью в сорок пхён в крошечную муниципальную квартирку на двенадцать.
Мы не купались в роскоши, но жили так, что и завидовать никому не приходилось. Мы были дружной и счастливой семьёй. Пока отец не притронулся к наркотикам.
Всхлип…
Каждую ночь мать плакала, стараясь не издать ни звука. Она зажимала рот обеими руками, до одури боясь, что я, её сын, услышу.
Тогда я и понял. Понял, как именно наркотики втаптывают человека в грязь. Любая зависимость ужасна, но наркотики — это худшее из худшего.
Бессвязное бормотание. Неадекватные действия на почве галлюцинаций. И, в конце концов, полная потеря самоконтроля, отказ от человеческого облика ради одной лишь жажды кайфа.
Самой большой проблемой была ломка. Стоило прекратить приём, и он корчился от фантомных болей, словно пациент с комплексным регионарным болевым синдромом. И всё это в итоге выливалось в животную агрессию.
Мой отец прошёл через все эти этапы.
Отца приговорили к двум годам тюрьмы. Я сдал его, чтобы спасти мать, которую он безжалостно топтал ногами в приступе безумия, но взамен получил клеймо «сына наркомана».
Городок был маленький, слухи разлетелись быстро. Но мне было плевать. Пусть наш дом превратился в жалкую лачугу, зато с уходом отца наступил короткий период покоя.
На следующий год я поступил на юридический. А в конце моего первого курса отец вышел на свободу. Я ушёл в армию, а наш дом сгорел дотла.
✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению! ➡️ Fableweaver
