Контент удален!

Он прислонил руку к серо-синей железной двери и отстраненно посмотрел на металлическую панель с четырьмя выгравированными черными цифрами примерно в пяди над своими растопыренными пальцами. Автоматическое освещение в коридоре над головой бесшумно погасло. Джун Соп, не отрывая ладони от двери, скользнул ею вниз и положил пальцы на клавиатуру. Зажглась тусклая подсветка цифр. Не успел он набрать код, как осколок воспоминания, блуждавший в сознании словно обломок кораблекрушения, резко вонзился ему в макушку.

— Почему, когда вот так ведешь рукой вниз, пальцы смыкаются?

— А?

— Мам, посмотри. Если вот так прижать руку к стеклу, расслабить ее и потянуть вниз, то пальцы сами собой смыкаются.

— Правда?

Рука с выступающими тонкими суставами легла рядом с крошечной детской ручкой. Они вместе заскользили вниз, словно по льду.

— Удивительно, и впрямь смыкаются.

У Со Хи блеснули глаза, и она еще раз провела рукой вниз.

— Но если вот так напрячь руку — не смыкаются. А если опускать просто так, вообще ни о чем не думая, тогда смыкаются.

Солнце садится, луна восходит, небо синее, камни катятся, отскакивающий мяч меняет высоту... Он был ребенком, которому было интересно абсолютно всё вокруг. Со Хи не стала объяснять ему законы физики вроде силы трения или направления силы.

— Это потому, что пальцы — братья. Растут из одного корня. И пусть кажется, что они расставлены, стоит только бездумно скользнуть вниз, как в конце концов они обязательно сойдутся.

В памяти всплывает прижатая к стеклу белая кисть, оставившая длинный смазанный след. Тонкая, слабая рука с просвечивающими голубыми венками.

Ему хочется с головой зарыться в это воспоминание, в его остаточный образ.

— Надо бы и нашему Джуну подарить братика или сестренку...

Прислонившись лбом к стеклу и глядя куда-то вдаль, Со Хи снова и снова проводила рукой вниз.

Сняв туфли под желтым светом прихожей и ослабив галстук, Джун Соп прошел в пустой дом. Он щелкнул выключателем на стене, и в длинном, похожем на галерею пространстве от гостиной до главной спальни один за другим зажглись галогенные светильники. Взяв пульт, он нажал на кнопку и включил аудиосистему.

Только когда фортепианный концерт Рахманинова заполнил пространство, Джун Соп снова сдвинулся с места. Бум-бум — редко используемые низкие аккорды гудели, словно тяжелый колокол. Сердце, подхваченное волнами этого звона, билось с ним в такт.

Когда слушаешь Рахманинова, этот звон подавляет, а благоговение заставляет преклонить колени. Чувствуешь себя слепцом, вверившим судьбу одной-единственной молитве и неуверенно бредущим по тонкой тропе на границе жизни и смерти.

Джун Соп остановился: галстук небрежно висел на шее, пара пуговиц на рубашке расстегнута, пиджак перекинут через руку.

Черно-белая работа, выполненная через трафарет. Маленький мальчик с растрепанными волосами сидит на корточках на шершавом асфальте и смотрит прямо перед собой. На картине, висящей рядом, девочка с каре, приподнявшись на мысочках, словно балерина, тянет обе руки вперед и вверх.

Отойдя на шаг и посмотрев на обе картины сразу, он наконец понял, почему Тэ Джи Юн была так уверена в себе. Казалось, руки девочки тянутся к красному воздушному шарику, чудом держащемуся на нитке, тянущейся от рук мальчика.

Разрушитель ценностей, уличный граффитист, безликий художник, насмехающийся над шедеврами и подрывающий авторитет музеев.*

* Идея была навеяна историей Бэнкси и его работой «Девочка с воздушным шаром» (Girl with Balloon), однако она отличается от реально существующего произведения. Точно так же идея была почерпнута из одного из граффити Бэнкси с изображением мальчика, но и оно отличается от реальной работы.

— Граффити. Поп-арт, которым уже никого не удивишь. И всё же я подумала, что тебе понравится. Слышала, едва начав делать себе имя, он словно назло арт-миру загнал эти картины местным жителям по пятьдесят баксов за штуку. Все думали, что это подделки. А я посмотрела и подумала: какая разница, подделка или нет? Просто повесишь у себя дома, вот и всё. В детстве ты тоже затискал своего «чёрного Пикассо», даже не зная, подлинник это или нет. Посмотри сам. Я купила их, потому что они похожи на тебя.

Тэ Джи Юн, чей возраст невозможно было определить благодаря чудесам терапии стволовыми клетками, покрутила в руке бокал с вином. Подняв его к свету, она произнесла:

— Это джекпот. Через три дня после нашей покупки он пропустил через шредер свою картину, ушедшую с молотка на «Сотбис» за полтора миллиарда. Шоу это или нет — неважно. За месяц цены на его работы взлетели больше чем на тридцать процентов. А обе картины, купленные на твои деньги, оказались подлинниками. Одна — тот самый мальчик, исчезнувший после того, как стену закрасили белой краской. Вторая — другая версия девочки, которую недавно уничтожили. На самом деле, они выглядят как диптих. Такое чувство, что воздушный шарик, отпущенный мальчиком без будущего, встречается с девочкой и сам становится будущим. Разве не так?

Красный воздушный шар, единственное цветное пятно на этих двух черно-белых полотнах, — был ли он будущим, от которого отказался мальчик?

Глядя на шар, Джун Соп сел на корточки, совсем как тот мальчик. Шурша, он развернул бумажный пакет, достал и открыл деревянный ящик.

— Это подарок. Я купила ещё одну бутылку такого же вина. Полный набор. Открой и выпей, пока будешь любоваться картинами. Там и бокал есть.

Так сказала Джи Юн в потайной гостиной, служившей подвальным складом галереи «Санджи». Аромат был настолько густым, что плотно заполнял весь склад.

Он вынул из чёрного бархата бутылку вина, вкрутил штопор и вытащил пробку. Наполнил стоявший рядом бокал больше чем наполовину и влил вино в рот. Не прошедшее декантацию вино оказалось настолько крепким, что на мгновение парализовало вкусовые рецепторы.

Та самая картина «чёрного Пикассо», которую он в детстве разглядывал так часто, что оставлял на ней отпечатки пальцев, была куплена Со Хи. Рассказывали, что ещё до рождения Джун Сопа, обосновавшись в Нью-Йорке, она потратила значительную часть привезённых денег и словно в наваждении купила эту единственную картину. Художник в то время был лишь импульсивным темнокожим подростком, пока ещё не успевшим прославиться. Позже мир искусства в лице мастеров поп-арта обратил внимание на цвет его кожи, и не прошло и пятнадцати лет, как этот юноша стал символом Америки, возведя граффити в ранг высокого искусства.

Как бы тяжело им ни приходилось, Со Хи картину не продавала. Никто, даже отец Джун Сопа, не догадывался, что это подлинник. Это был подарок, который Со Хи преподнесла, в последний раз став Санта-Клаусом, её тайное наследство, оставленное сыну. И единственная вещь матери, которую Джун Соп смог забрать с собой.

Спустя десять лет после безвременной смерти художника цены на его работы взлетели в тысячи, а то и десятки тысяч раз. Рекордная цена на торгах «Сотбис» окончательно закрепила за ним прозвище «чёрный Пикассо». Стартовым капиталом Джун Сопа послужила всего одна эта картина. Он променял мамино наследство, память о самых счастливых днях, на бесплотные цифры.

Опустившись на пол, Джун Соп влил в рот остатки красного вина.

Сквозь образ сидящего на корточках мальчика на него обрушиваются воспоминания, блуждающие, словно обломки.

Похожая на каракули картина, которая так гармонировала с грязными стенами их квартиры: контраст насыщенного жёлтого и синего, небрежно нацарапанные буквы и лицо, напоминающее помятого робота. Тот миг, когда в лучах солнца казалось, будто этот робот вот-вот заскрипит шарнирами, замашет руками и заговорит; миг, когда длинные руки разом подхватывали его и усаживали на широкие плечи; смех крепкого мужчины и смех ребёнка, сливающиеся в дуэт; ласковое «Джун-а, пора кушать» — голос, звавший его с мягким ритмом старинной песни трубадура, и острый запах кимчи-чиге.

Обрывки воспоминаний, которые разбились, разлетелись и превратились теперь в мелкие осколки.

Воспоминания, которые невозможно вырвать, даже разорвав себе грудь.

Джун Соп с размаху откинулся на спину и растянулся на полу.

«Бам-бам», — колокольный звон Рахманинова ударил по ушам и сотряс сердце.

Ему приснился сон, в котором помятый жёлто-синий робот со скрипом танцевал. Тот самый робот с картины, рядом с которым вырос Джун Соп. Он шагнул к роботу, которого продал без малейших колебаний. «Привет», — по-детски протянув руку, он коснулся глаз робота и пальцем обвёл ему рот.

Лежавший в кармане телефон отозвался вибрацией: «вж-ж-ж». От галогенного освещения слепило глаза, поэтому Джун Соп взглянул на экран сквозь полуприкрытые веки.

[шокол а д как о й]

Джун Соп потёр глаза и перечитал сообщение. Разминая затёкшую на жёстком холодном полу спину, он сел.

[Ааа— прсотите, хотела отправть другу.]

Ха. От этой нелепости он невольно рассмеялся.

Он нажал кнопку вызова, но она не брала трубку до самого ответа автоответчика. Нажал ещё раз. Он собирался звонить, пока она не ответит. Вторая попытка. На десятом гудке вызов оборвался. Соединение установилось, но в трубке повисла тишина.

Джун Соп плотно прижал телефон к уху. Обострившийся слух уловил женское дыхание. Ей, должно быть, неловко. Наверное, прикрыла рот рукой, а теперь не решается убрать? Или опять теребит губы?

В конце концов Ён У Гён заговорила первой.

[Господин директор… Эм-м…]

Джун Соп промолчал, и она, помявшись со своим «эм-м, эм-м…», извинилась:

[Простите.]

— С чего вдруг извинения?

[За сообщение в такое время, и за то, что было днём… Вообще-то я не веду себя так безответственно.]

— Вы на улице?

[А? А, да. На улице.]

— Там сильный ветер, вам не холодно?

[А, эм-м… Ветер дует, да. Но мне даже жарковато. Ха-а… Ветер прохладный. Я в полном порядке. Чувствую себя отлично.]

Голос у неё был гнусавым, но не от холода — она была пьяна.

Джун Соп перевёл звонок на громкую связь и положил телефон на пол. Наполняя пустой бокал вином, он спросил:

— Вы где?

[Я тут… В общем, эм-м… У круглосуточного магазина.]

— Купили шоколад?

[Да.]

Джун Соп прикрыл лоб рукой и беззвучно рассмеялся.

— Мне?

[Простите. Я приложу все усилия, чтобы не доставлять вам неудобств в секретариате… Нет, я… пожалуй, положу трубку. Простите.]

— Ён У Гён.

[Да.]

Джун Соп помолчал, поднося бокал к губам. Вино, успевшее подышать после декантации, совершенно иначе ощущалось и в аромате, и на кончике языка. Первый глоток был плотным, а в послевкусии витали сладковатые цветочные нотки.

— Кроме как про шоколад, вам есть что мне сказать?

[…О том, что вы сказали днём.]

— Когда я спросил, не держите ли вы меня за дурака?

[Да.]

Джун Соп сделал глоток вина и усмехнулся.

— Я был немного на взводе, так что вы, Ён У Гён, выбрали не самый удачный момент.

[…А сейчас?]

— Сейчас я достаточно добр и расслаблен, чтобы вас выслушать.

[А, я подумала, вы с кем-то. Музыка… и эхо немного.]

— Я дома.

[Понятно.]

— Несправедливо?

[Что?]

— Вы стоите на улице, на ветру, а я сижу дома, слушаю музыку и пью ароматное вино.

В трубке раздался короткий смешок. «Это Рахманинов? Мне нравится», — пробормотала она себе под нос.

— Вам холодно?

[Нет. Жарко.]

Девушка шумно выдохнула: «Ха-а…»

Джун Соп на мгновение нахмурился.

Ён У Гён, с ума сойти можно…

Он живо представил её приоткрытые от жара губы и влажные от хмеля глаза.