Двери лифта, поднимавшего только их троих, открылись на первом этаже, и заместитель менеджера Кан вышел первым. Казалось, он так и будет кланяться, пока кабина не поедет наверх, поэтому У Гён тоже ответила долгим поклоном. Услышав звук закрывающихся дверей, она подняла голову и поправила ремешок на плече. Стоило ей запрокинуть затекшую, невыносимо ноющую шею, как давящая тяжесть резко исчезла. Джун Соп потянулся к ней и приподнял лямку сумки.
— Директор?
У Гён удивленно посмотрела на него, а Джун Соп недовольно усмехнулся.
— Не такая уж она и тяжелая.
— Да.
«Уж для такого здоровяка, как вы, вес точно ощущается иначе», — проглотив эти слова, коротко отозвалась У Гён. Сумка с глухим стуком снова упала на плечо. От отдачи девушку слегка качнуло.
— Понести?
— Нет.
— Выглядит тяжелой.
— Нет. Всё в порядке.
Даже не глядя на директора, можно было безошибочно распознать в его голосе откровенную насмешку.
На тридцать третьем этаже Джун Соп вышел первым, У Гён последовала за ним. Тихий, полутемный коридор казался необычайно длинным. Поскольку на обратном пути директор распустил персонал по домам, и приемная, и его кабинет были погружены в кромешную тьму.
Джун Соп щелкнул выключателем на стене, зажигая один светильник, миновал приемную и распахнул створку массивных двустворчатых дверей. Это был кабинет директора. У Гён никогда здесь не бывала.
Огни ночного города окрашивали просторное помещение в синеватые тона. Джун Соп прошел к столу и включил лишь настольную лампу. Стук его туфель гулко разнесся по гладкому мраморному полу. Не получив никаких указаний, У Гён остановилась на полпути между дверью и столом.
Джун Соп стоя открыл ящик стола. И сделал короткий жест рукой — мол, чего там застыла. Когда У Гён подошла, он спросил, глядя в ящик:
— У вас оператор YT, верно?
— А?
— Какой цвет предпочитаете: белый, черный, фиолетовый или золотой?
У Гён округлила глаза, ничего не понимая. Не дожидаясь, пока она выберет, Джун Соп отрезал:
— Фиолетовый.
— Что? Нет, почему…
— Вам пойдет фиолетовый.
Джун Соп достал белую прямоугольную коробку и обошел стол. Присев на край столешницы, он протянул её У Гён.
— Это…
— Работая с «TK Electronics», не ходите со старым телефоном с разбитым экраном.
Его слова прозвучали как упрек, отчего девушке стало стыдно и неловко.
— Я ждала выхода новой модели. Обещали, что она появится через три недели.
— Это и есть та самая новая модель.
У Гён с легким удивлением проверила название на коробке.
— Откуда? Как вы…
Джун Соп коротко рассмеялся.
— Предзаказы уже открыты, да и демонстрационные мероприятия идут, разве нет?
Это означало: «Уж в самой-то „TK Electronics“ готовые аппараты точно есть». У Гён, повертев коробку в руках, поблагодарила:
— Спасибо.
— Это не то, за что стоит благодарить.
Скрестив руки на груди, директор посмотрел на неё.
— Ён У Гён, за мной же должок.
Он постучал указательным пальцем по узлу галстука.
— Ах, галстук.
— И авторские отчисления тебе тоже надо бы получить.
У Гён плотно сжала губы, затем разомкнула их и глубоко вздохнула.
— Не нужно. Верните только галстук. Он принадлежит моему отцу.
— Почему не нужно? — спросил Джун Соп, не скрывая недовольства.
— Мне и так достаточно заплатили.
— Это одно. Но к твоим текстам те деньги не имеют отношения.
— Это выброшенные тексты. Значит, они больше не мои.
Джун Соп издал звук, похожий на сдувающийся шарик, и произнес:
— Так вот почему ты всю дорогу прятала глаза и игнорировала меня. Надо было заранее попросить разрешения?
У Гён закусила губу с внутренней стороны. Она изо всех сил сдерживала подступающий ком в горле, чтобы не ляпнуть то, о чем пожалеет, и не проронить слезы, за которые будет стыдно.
— Нет. Всё в порядке. Если честно, я не думала, что вы в точности произнесете это во время речи. Я решила, что вы написали это в черновике ради шутки. И от этого почувствовала себя еще более униженной.
— Я же сказал, что это не так.
— Да, поэтому мне стало немного легче. Если бы не телефон, я бы не поднялась в кабинет, а поехала домой, поиграла бы с лапками своей собаки, отдохнула и забыла обо всем, убедив себя, что всё нормально.
— Ха…
Джун Соп уставился на неё с таким видом, будто совершенно не понимал, что она несет.
— Хватит про собачьи лапки.
Он потянул за узел желтого галстука, ослабляя его.
— Счета любят порядок. Так что говори. Сколько тебе за это заплатить?
У Гён замолчала и посмотрела ему прямо в глаза. Поскольку Джун Соп сидел на краю стола, их лица находились примерно на одном уровне.
— Зачем вы использовали эти тексты?
— Потому что они мне понравились.
Губы У Гён задрожали. Закусив их, чтобы унять дрожь, она, запинаясь, запротестовала:
— Вы же выбросили их, сказав, что они никуда не годятся! Даже не взглянули! Я так умоляла вас… умоляла хоть одним глазком посмотреть…
— Я еще тогда сказал: таким способом ситуацию не изменить. Твой метод был ошибочным. Дело было не в содержании.
На этот сухой, холодный ответ У Гён лишь кивнула. Слезы, которые она изо всех сил пыталась удержать, застлали глаза пеленой.
— Просто верните мне галстук… директор.
Распустив узел, Джун Соп снял галстук с шеи. У Гён протянула руку и ухватилась за ткань. В это мгновение Джун Соп резко потянул за другой конец. Потеряв равновесие, У Гён пошатнулась и упала прямо на него. Свет от маленькой лампы над их головами очерчивал мягкий круг. Из-за слез она почти ничего не видела.
«Я скорее умру, чем позволю себе расплакаться перед этим мужчиной».
У Гён до боли закусила губу. Вдруг она почувствовала, как чьи-то пальцы мягко сдавили её нижнюю губу.
— Кажется, в тот день я уже спрашивал, не пойдет ли кровь, если будешь так её кусать.
Большим пальцем Джун Соп высвободил её губу из-под зубов и нежно погладил. Из глаз У Гён покатились слезы. Не убирая пальца с её губ, он раскрытой ладонью, почти полностью закрывавшей её лицо, начал стирать эти капли. От жара его широкой ладони и прикосновений тонких пальцев у неё кружилась голова.
Сама того не замечая, У Гён сильнее сжала галстук. Джун Соп еще раз резко потянул ткань, за которую она цеплялась, как за спасательный трос. Они оказались так близко, что почти столкнулись носами. От головокружения У Гён закрыла глаза. Его дыхание коснулось её губ и тут же отдалилось. От этого мимолетного ощущения волоски на затылке встали дыбом. Дыхание перехватило само собой. Сумка У Гён с громким стуком рухнула с плеча на мраморный пол.
— Если хочешь, можешь взыскать долг и таким способом.
Она распахнула глаза, и первое, что увидела, — это его губы. От этой кривой ухмылки спину прожгло жаром. У Гён схватила с пола сумку и поспешно отвернулась. Вытирая губы тыльной стороной ладони, она бросилась вон из кабинета. Массивные двери с грохотом закрылись.
***
Выходные пролетели незаметно.
За эти дни у Джун Сопа состоялась одна партия в гольф и три деловые встречи с застольями, а семейный ужин в Сонбэкджэ был назначен на вечер воскресенья. Столовую Сонбэкджэ он посещал тысячи раз, семейные ужины повторялись сотни раз, но привыкнуть к ним было невозможно. На этой неделе подавали полный курс китайской кухни.
Бывший шеф-повар отеля вышел в столовую, чтобы поприветствовать семью, и лично подал закуски. Джун Соп никогда не оставлял на тарелке поданную ему еду. Он тщательно пережевывал каждый кусок. Он не переходил невидимую черту. Взгляды по ту сторону этой линии, фальшивые разговоры, презрение, холодность — всё это было словно волны. Они накатывают, но если упереться ногами в дно, они лишь промочат тебя насквозь, но не смогут сбить с ног.
Раздался смех Ли Сопа. Смех, похожий на снег. Джун Соп ненавидел снег. Терпеть его не мог. Ли Соп был таким же белым, как снег, таким же холодным и лицемерным, а его смех порой сверкал, как колючие снежинки. Тэ Со У, глядя на сына, довольно гоготал. Со У по-прежнему пресмыкался перед председателем, а Ли Соп очаровывал старика своей улыбкой. Глаза председателя превратились в полумесяцы, и он что-то сказал внуку. Сон Э изящно сложила руки и благородно рассмеялась. «Отец», — обратилась она к председателю с гибкой мягкостью ивовой ветви. Защитный барьер для Ли Сопа, драгоценная материнская любовь, сотканная из абсолютной жертвенности и ангельского терпения. Всё это Джун Соп видел даже с закрытыми глазами. Неужели годы выживания в столовой Сонбэкджэ открыли у него третий глаз? Почувствовав жгучий взгляд, он поднял голову и увидел Су Джин.
— Ты всегда так с аппетитом ешь. Наверное, поэтому так резво бегаешь по всем углам корпорации.
Джун Соп приветливо улыбнулся:
— Ем, потому что вкусно. А бегать я всегда умел хорошо.
Всю эту еду он выблевывает, как только покидает Сонбэкджэ и возвращается домой. Засовывает пальцы в глотку, садится на корточки, как дикое животное, и с утробными звериными звуками выворачивает себя наизнанку — только после этого он способен снова двигаться. Впервые это случилось зимой, когда ему было девятнадцать; в тот вечер шел сильный снег, а внутренности леденели от холода. С того самого дня он не пропустил ни одного раза после трапез в Сонбэкджэ.
Избавившись от съеденного, Джун Соп трижды чистит зубы, умывает лицо, принимает душ и переодевается в спортивный костюм. Натянув кепку на глаза, он выходит на пробежку.
Во время пробежки вдоль реки мимо пронеслась группа бегунов.
— Побежали с нами! — крикнул один из них, а остальные хором подхватили призыв.
Джун Соп, надвинув кепку пониже, покачал головой. Яркие неоновые куртки бегунов, ритмично покачиваясь, отдалились. По пути он встретил еще две группы. Толпа, бежавшая навстречу, эхом прокричала речевки, сменила направление и обогнула его. Он молча бежал в одиночестве.
В уши, свободные от наушников, словно морской прибой, вливался и отступал гул ночного города. Во время бега всё в мире становится волной. Она накрывает тебя, но не задерживается; главное — не дать утащить себя на глубину, и тогда вода просто откатится назад, оставив тебя стоять на ногах.
Тело раскаляется, пот льет ручьем; он вытирает залитые соленой влагой глаза и бежит дальше, пока в какой-то момент сам не превращается в одно огромное бьющееся сердце. Плоть, которой движет лишь первобытный инстинкт поглощения кислорода, абсолютно честна. Джун Соп не прекращал бегать именно ради этого чувства — когда кажется, что мысли полностью выдувает из головы. С пустой головой он ничего не помнит и ничего не чувствует. Не ворошит прошлое и не мучает себя гипотетическими сценариями.
В тот день, когда он съел свое первое отравленное яблоко, Джун Соп всё понял. В отце тогда нуждалась не мама, а он сам. Осознал ли он это в тот же день, на следующий или, может быть, через месяц — Джун Соп уже не помнил, но он усвоил это намертво. Нужно было сказать Со Хи еще тогда:
«Мне не нужен отец, который предал маму».
