Глава 31.
Тив еще не спала, когда Марк вернулся домой, хотя лежала в постели уже несколько часов. Она подумывала встать, но, услышав, как Айви встречает его у задней двери, решила остаться в кровати. Ей не приходило в голову ничего, что можно было бы сказать Марку, чтобы хоть как-то его утешить, ведь она сама чувствовала себя ужасно. Казалось, вся ее эмпатия и сострадание испарились вместе с мечтами о внуке или внучке.
Когда в шесть часов она наконец выбралась из постели, то почувствовала себя еще более уставшей, чем когда ложилась накануне вечером. Накинув халат, она принялась перебирать в уме дела, которыми нужно заняться сегодня, список, который, впрочем, наверняка улетучится из головы еще до того, как она выйдет за дверь.
За последние два дня она умудрилась забыть внести деньги на банковский счет; купила продукты, но оставила их в багажнике машины, в итоге испортились полтора килограмма нарезанной индейки, столько же ветчины и шесть кочанов салата.
Она потеряла связку ключей от бильярдной, по ошибке дала одному из клиентов лишние десять долларов сдачи, прищемила дверцей холодильника большой палец, из-за чего ноготь почернел, а еще уронила поднос с двадцатью стаканами для чая, все они разбились. Но, как заметили завсегдатаи, играющие в домино, самым заметным изменением стало то, что Тив стала до странности молчаливой.
Лонни — единственный республиканец в их компании из четырех человек всегда мог вывести из себя Тив, убежденную демократку, просто повторив какую-нибудь глупость, услышанную в радиопередаче Раша Лимбо. Лонни был из тех «всезнаек», которые на деле палец о палец не ударят, он совершенно не разбирался в политических вопросах, не жертвовал партии ни денег, ни времени, даже предвыборные плакаты у себя во дворе не выставлял. Он даже не голосовал.
Все, на что он был способен, это транслировать пропаганду Раша Лимбо. Однажды Тив подарила ему наклейку на бампер с надписью: «Моя догма побьет твою догму», но шутка пропала впустую, Лонни просто не знал, что такое «догма». Но Лонни совсем не занимал мысли Тив, когда она бесшумно вошла на кухню. Впереди её ждали утренние хлопоты: приготовление салатных намазок, выпечка печенья и создание её знаменитых пирогов с арахисовой пастой.
Прежде чем включить свет и запустить миксер, блендер и мясорубку, она тихонько вернулась к спальне Айви и прикрыла дверь, надеялась, что кухонный шум не разбудит Марка. Ему явно был необходим отдых.
Взглянув на кровать, она поначалу не поняла, что именно видит, отчасти из-за раннего предрассветного часа, но главным образом потому, что увиденное казалось чем-то совершенно неожиданным. Похоже, в постели лежали двое.
Тив включила в коридоре ночник, чтобы рассмотреть получше. И тут она обнаружила свою дочь в одной постели с Ники Джеком Харджо — оба крепко спали.
Он пристроился за спиной Айви, её голова покоилась на одной его руке, другая рука обнимала её за талию, а ладонь лежала на округлившемся животе, словно защищая его. Тив позволила себе мгновение, чтобы осознать увиденное, но сомневаться в происходящем не стала. Что бы это ни значило, на душе стало хорошо. Она тихонько отступила назад, гася по пути свет, и почувствовала, как у неё на сердце стало легче.
Вернувшись на кухню, она решила, к черту куриный салат, сырную закуску с перцем и эти проклятые пироги с арахисовой пастой! Сегодня мир вполне обойдется без них.
У себя в спальне она быстро оделась, почистила зубы, не стала наносить макияж, лишь провела пальцами по волосам. Она решила отправиться завтракать вне дома.
В девять часов раздался звонок в дверь, но Айви и Марк продолжали спать, даже не шелохнувшись. Когда Лантана Митчелл позвонила снова, Марк лишь слегка переложил ногу — единственный признак того, что звук всё же проник в его сон. Лантана попробовала постучать, но безрезультатно. Тогда она обошла дом Тив вокруг, заглядывая в окна, где это было возможно. В одном из них она увидела Марка и женщину, они лежали в постели, совершенно неподвижно. После всего, что произошло за последние несколько часов, первой её мыслью было: они мертвы.
На грани паники она начала колотить ботинком по стеклу, пока Марк наконец не очнулся. Он медленно и осторожно высвободил руки, обнимавшие Айви, выбрался из постели, в одних трусах, и жестом пригласил Лантану пройти через дверь, ведущую на террасу.
— Утро доброе, — сказал он, впуская её в дом.
— Прости, что разбудила, — прошептала Лантана.
— Мы поздно легли, — отозвался Марк, всё ещё сонный.
— Да, я слышала про Артура.
Айви, окончательно проснувшись от разговора, встала и прошла в гостиную.
— Лантана, это моя кузина, Айви Харджо.
Айви, ничуть не смущаясь того, что её футболка и трусы открывают взору живот на внушительном сроке беременности, произнесла:
— Ну, не совсем кузина. В строгом смысле слова — нет.
— Привет. Рада знакомству, — сказала Лантана, стараясь не выказывать лишнего любопытства. — Похоже, стоит поздравить?
— А, ты про ребёнка? Спасибо. Но Марк не отец.
— Ну, если говорить совсем строго — нет, — добавил он, вызвав у Айви крайне озадаченный взгляд.
— Понятно, — сказала Лантана, хотя на самом деле ничего не поняла.
— Давай мы сделаем тебе чашечку кофе? — предложила Айви, поправляя нижнее бельё.
— Нет! — воскликнула Лантана…
Настойчиво она добавила:
— Нет, спасибо. Я не могу остаться. Зашла по паре дел, но мне пора бежать. Марк, я договорилась о твоей встрече с Лайджем Хейни, сегодня. Помнишь, я вчера о нем упоминала? У него есть кое-какая информация, думаю, тебе будет интересно.
— Конечно. Я бы хотел с ним поговорить.
— Он ждет тебя у себя дома сегодня в одиннадцать утра. Сможешь приехать?
— Буду там.
— Вот его адрес. А теперь, — ее тон заметно изменился, — десять минут назад в мотель, где я остановилась, пришел факс.
Лантана протянула Марку плотный бумажный конверт.
— Похоже, Гарольд просидел над этим всю ночь.
Марк и Лантана встретились взглядами, пока конверт переходил из рук в руки. Марк догадывался, что внутри, и внимательно всмотрелся в ее лицо, пытаясь уловить хоть какой-то намек на результаты ДНК-теста, но выражение ее лица оставалось непроницаемым.
Он достал из конверта несколько листов: графики, какие-то исследования, сопроводительное письмо… Он попытался прочитать текст, но не смог, руки так дрожали, что буквы плясали перед глазами.
— Я… э-э… даже не знаю… — он растерялся. — Может, ты…
— Это значит, что с вероятностью 99,9 процента твоим отцом был Артур Макфадден.
Марк вытер рот тыльной стороной ладони и опустился на диван, словно у него внезапно совсем не осталось сил стоять на ногах.
— Артур Макфадден, — произнес он.
Айви придвинулась к нему, взяла его за руку и зажала ее в своих ладонях.
— Даже не знаю, что тебе сказать, Марк, — тихо произнесла Лантана. — «Сочувствую» тут, пожалуй, не подойдет.
— Не знаешь, что сказать? А я, знаешь ли, даже не знаю, что чувствовать.
***
Пока Айви принимала душ и мыла голову, Марк оделся, поставил вариться кофе, налил апельсиновый сок и положил хлеб в тостер.
Когда она вернулась на кухню, в брюках и свободной хлопковой блузке, Марк сказал:
— Ты была невероятно добра, оставшись со мной, Айви.
— Надеюсь, ты хорошо выспался? — спросила она.
— Очень хорошо.
Айви улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в губы, поначалу это был просто милый, ни к чему не обязывающий жест, какой бывает между приятелями. Но всё изменилось, когда он взял её лицо в свои ладони, а её мокрые пряди обвились вокруг его пальцев, поцелуй превратился в нечто большее. Гораздо большее.
Когда они отстранились друг от друга, он произнёс:
— Однажды я вот так же поцеловал свою кузину.
— Марк…
— Ничего не говори, Айви. Пожалуйста. Пока не надо. Просто знай, что ты мне дорога. И твой ребёнок — тоже.
***
Женщина, открывшая дверь, весила, наверное, не больше сорока килограммов. Она была совершенно лысой, причём голову ничем не прикрывала, её лицо было испещрено множеством мелких морщинок, а кожа имела странный оттенок — нечто среднее между мякотью перезревшего огурца и несвежим творогом.
Марку не нужно было объяснять, что эта женщина ведёт тяжёлую борьбу с беспощадным противником — раком.
И всё же она была прекрасна. У неё были глубоко посаженные карие глаза, насыщенные и крепкие, словно полированный грецкий орех; полные, ничем не накрашенные губы имели оттенок бледной малины, а изящное строение лица подчёркивало высокие скулы и подбородок в стиле Одри Хепбёрн.
— Здравствуйте, — сказала она, крепко и тепло пожимая руку. — Я Клара — подруга, любовница и жена Лайджа, именно в таком порядке, хотя я изо всех сил стараюсь вывести «любовницу» на первое место.
— Спасибо, что разрешили мне зайти сегодня, миссис Хейни.
— Мы очень хотели с вами познакомиться. Пожалуйста, проходите.
Марк последовал за ней по короткому коридору, по пути она прошептала:
— Лайдж, скорее всего, спит, но, когда я его разбужу, он скажет, что просто «дал глазам отдохнуть», забавно, если вдуматься.
В комнате, куда они вошли, книг было гораздо больше, чем позволяло пространство, хотя книжные полки от пола до потолка занимали три стены. Те тома, что не поместились на полках, лежали стопками на полу, на журнальном столике, на каминной полке, а также в больших корзинах, расставленных то тут, то там.
— Лайдж, — обратилась Клара к невысокому мужчине, дремавшему в глубоком, мягком кресле, обитом ситцем, — наш гость пришел.
— Разумеется, — отозвался Лайдж, выпрямляясь. — Я слышал, как он подошел к входной двери.
— О, а я думала, ты спишь.
— Нет-нет, просто дал глазам отдохнуть. Рад знакомству, мистер Харджо, — сказал он, протягивая руку.
— Пожалуйста, зовите меня просто Марк.
— Неудивительно, что вы пользуетесь именем, к которому привыкли за столько лет. Новым реалиям нужно время, чтобы укорениться, не так ли? — заметил Лайдж. — Присаживайтесь вон там, Марк, чтобы я мог вас видеть.
— Благодарю вас, сэр.
— Лайдж. Просто Лайдж, а это — Клара. А вот Фантом.
Услышав свое имя, Фантом поднялась с места рядом с креслом Лайджа и терпеливо замерла в ожидании команды.
— У нас гость, Фантом, — сказал Лайдж. — Где же твои манеры?
Собака подошла к Марку, села и протянула лапу, Марк пожал ее.
— Здравствуй, Фантом, — сказал он.
Выполнив свой долг, Фантом вернулась на свое «место» и снова улеглась рядом с Лайджем.
У Лайджа сохранилась почти вся шевелюра, серебристая, блестящая, словно елочная мишура; его незрячие глаза были скрыты за темными очками, а на лице красовались усы и эспаньолка. Марк предположил, что за ними ухаживает Клара.
— Знаешь, Марк, — сказала Клара, — ты наша главная знаменитость в этих краях.
— Порой и правда так кажется. Хотя не могу сказать, что мне это нравится.
— Когда я впускала тебя, то заметила, что за тобой ехало несколько машин.
— Да, теперь, куда бы я ни отправился, меня повсюду сопровождает «свита».
— Может, кофе? — спросила Клара.
— Пожалуйста, не утруждайте себя.
— Да мы и сами каждое утро в это время пьем кофе. Любим добавлять капельку ирландского крема, очень приятный напиток. Присоединяйся.
— Хорошо. Пожалуй, присоединюсь.
— Замечательно.
Когда Клара вышла из комнаты, Лайдж улыбнулся и тихо, почти про себя, начал читать:
Будь со мной, любимая, утром и вечером. Бей бокалы
Ради тебя я освою причудливую музыку.
Ведь если твои руки опустятся — белые и пустые,
Все игрушки мира разобьются вдребезги.
— Красиво, — сказал Марк. — Вы сами написали?
— Нет, а жаль. Это Джон Фредерик Нимс, стихотворение называется «Любовное послание». Значит, Ник… С тех пор как тебя у нас отняли, в Де-Клере ничего подобного не случалось. А теперь ты возвращаешься к нам из прошлого, прямо в нашу жизнь.
Вернувшись с подносом, на котором стояли три кружки и лежала тарелка с брауни, Клара произнесла:
— Лайдж, дорогой, этот симпатичный молодой человек попросил называть его Марком.
— Ой, я что-то перепутал?
— Ничего страшного, — ответил Марк.
Клара подала Лайджу кружку, а поднос поставила на стопку книг, напечатанных шрифтом Брайля, прямо на журнальный столик.
— Угощайся, Марк. Должна предупредить, я добавила в брауни немного травки, в шестидесятые как-то пропустила это увлечение, вот теперь наверстываю. Марк взял кружку с кофе, отпил глоток и понял, что в ней сливочный ликер, в который добавили, быть может, пару столовых ложек кофе. Лайдж поднял свою кружку, дождался, пока Клара и Марк сделают то же самое, и произнес:
— «Говорят, радость, которой не делишься, умирает молодой». За тебя, Энн Секстон!
— Лайдж не может ни поесть, ни выпить, ни в туалет сходить, не процитировав при этом стихи, — заметила Клара. — Ну что ж, пожалуй, я удалюсь к себе, почитаю, а вы тут занимайтесь своими делами. — Она завернула пару «пряных» брауни в салфетку, подхватила свою кружку и направилась к двери. — Если не увидимся сегодня перед твоим уходом, Марк, надеюсь, встретимся завтра.
— Спасибо, — сказал Марк, поднимаясь со стула. Когда она вышла, он добавил: — Замечательная женщина.
— Да. Это точно.
В комнате воцарилась такая долгая тишина, что Фантом даже подняла голову проверить, что происходит. Наконец, чтобы прервать неловкое молчание, Марк произнес:
— Лантана Митчелл сказала мне, что у вас, возможно, есть информация, которая может быть для меня важна.
— Да, пожалуй, есть. — Лайдж потянулся к столику рядом со своим креслом и взял пожелтевшую от времени газету. — Это статья, которую я написал в 1972 году. Она задумывалась как часть цикла из трех материалов о Киппи Дэниелсе. Полагаю, вы кое-что знаете о его прошлом, не так ли?
— Немного. Тив и Айви кое-что рассказали мне о его биографии. Знаю, что его мать ходила с ним в школу практически каждый день, с первого по двенадцатый класс.
— И не только это. Она сделала для этого парня гораздо больше. Она устроила его в бойскауты, сама стала наставницей отряда. Помогала ему с проектами для организации «4-H», учила держаться в седле, считать сдачу… Она водила его на танцы, устраивала для него уроки рисования. Иными словами, она создала для него мир, в котором он мог найти свое место. Мир, который принял бы его. И его приняли почти все, кроме собственного отца. Думаю, О-Бой всегда стыдился Киппи, и этот свой гнев он вымещает на Кэрри. Но, по-видимому, она сочла это приемлемой платой. Решила, что уж лучше терпеть нападки О-Боя, чем жить без сына.
— Что значит «жить без него»? — спросил Марк.
— Ни для кого не секрет, когда Оливер узнал об особенностях развития мальчика, он хотел сдать ребенка в спецучреждение. Пожалуй, он чуть не забил Кэрри до смерти, когда она отказалась. Но она стояла на своем. И благодаря ей, только ей одной, мальчик расцвел. Так вот, как раз в то время, еще до публикации первой статьи из той серии, Хэп Дюшамп открыл в банке (тогда это был банк Хэпа) целевой фонд для Киппи Дэниелса. Понимаете, Киппи требовалась операция. У него был врожденный порок сердца — частое сопутствующее заболевание у детей с синдромом Дауна. Без операции Киппи было не выжить, а стоила она дорого. Разумеется, у Кэрри не было денег. О-Бой работал помощником шерифа, получал гроши, едва хватало на жизнь; а Кэрри брала заказы на глажку, убирала в домах, пекла и развозила пироги и торты. Раз в неделю она приходила сюда, к Кларе. Бралась за любую работу, лишь бы успевать после школы или по выходным, ведь с понедельника по пятницу она была занята с Киппи на занятиях. И тогда мы с Хэпом и Кларой придумали создать этот фонд, а Хэп положил начало, внеся десять тысяч долларов.
— Ого.
— Да, Хэп — человек исключительный. Порядочный, щедрый, добрый. Он гей, знаете ли, но, если бы таких мужчин, как Хэп Дюшамп, было больше, мир стал бы лучше.
— И сколько же денег удалось собрать?
— Нисколько. В тот день, когда вышла статья, ко мне заявился О-Бой. Он был в ярости. Совершенно вышел из себя. Сказал, чтобы я больше не писал ни слова о его «странном пацане». Именно так он его называл, по прозвищу Киппи — «ботаник. Грозился подать в суд на меня, на газету, на банк и на город. Намекал и на физическую расправу. Заявил, что никакая благотворительность им не нужна, а операция Киппи тем более. Во всей этой «заварухе» обвинил Кэрри, а потом пошел домой и избил ее до полусмерти».
— А как же операция Киппи?
— Вот тут-то и начинается самое странное. Через несколько недель после того, как О-Бой устроил этот скандал, Кэрри позвонила Кларе и сказала, что на следующей неделе не сможет прийти, ни убраться, ни погладить белье. Сказала, что они с Киппи едут в Арканзас, к ее отцу. Родители Кэрри были в разводе уже много лет, но она как-то обмолвилась, что отец у нее человек состоятельный. В общем, она уехала, вернулась через несколько дней и повезла Киппи в Талсу — на операцию на сердце. Говорят, она расплатилась с врачом и клиникой наличными.
— Есть догадки, откуда у нее деньги?
— Я думала, отец из Арканзаса дал. Но потом выяснилась одна странная вещь. Очень странная.
— Странная? В каком смысле?
— Мы с Кларой ездили в городок Биби, штат Арканзас, навестить старого знакомого, он там в колледже преподает. И узнали, что отец Кэрри умер еще в 1969 году.
— Значит, она солгала насчет поездки к отцу. А деньги на операцию?
— Не знаю, откуда они взялись. Но за операцию Киппи она заплатила через пять дней после того, как убили Гейлин.
2 апреля 1970 г.
Дорогой дневник!
Почти закончила картину — два лица индейской женщины. Еще не решила, как ее назвать, но, пожалуй, подарю ее мистеру Дюшану.
Сегодня обедала с Кайлом Линдером. Ели жареную курицу. Похоже, Кайл снова взялся за наркотики. Я-то вижу. А в этот раз он вышел из реабилитационного центра всего около месяца назад.
Я подумываю о том, чтобы после окончания колледжа переехать в Нью-Йорк. Там у художников хорошие шансы показать свои работы.
Когда я спросила Ров, не хочет ли она поехать со мной, та ответила, что, возможно, после окончания учебы они с Джуниором Уорнером поженятся. Что ж, если так случится, я отправлюсь в Нью-Йорк одна. Я не боюсь. Совсем не боюсь. А когда Оскар вернется со службы в морской пехоте, может, он тоже приедет в Нью-Йорк.
Женщина-паук