Что Ланиакея приближается к пределу, было понятно по одному её голосу.
Чем настойчивее он её теснил, тем слаще становились звуки, срывавшиеся с её губ.
У звука нет плоти, и всё же её голос, будто уваренный сахар, тягуче лип к его ушам и не уходил.
Ему это нравилось. Когда ещё в жизни ему доводилось пробовать такую сладость?
Поэтому Гиперион, не дав Ланиакее дойти до самого конца, снова ослабил натиск.
В прерывистом дыхании Ланиакеи, так и не достигшей вершины, слышался и упрёк ему. И даже от этого он сходил с ума.
Он теснил её, отпускал, снова доводил до самого края и снова отпускал. Так повторялось раз за разом, пока Ланиакея в какой-то миг не перестала издавать звуки.
Он осторожно взглянул на неё: ресницы у неё были влажными, и она тяжело дышала.
А потом, выбившись из сил, уснула, будто лишилась чувств.
С досадой посмотрев на маленькие губы, которые больше не дарили ему сладких звуков, Гиперион наконец отпустил её руку, которую всё это время держал.
Ланиакея, наверное, думает, что это одно из заданий, которые им дали супруги Энси.
Супруги Энси и правда велели чаще и ближе соприкасаться. Но держать её за руку весь вечер не велели.
Гиперион несколько раз сжал и разжал вспотевшую ладонь.
Ему не было противно. Наоборот, он даже подумал, не лизнуть ли — ведь это тоже от Ланиакеи.
Но тут же передумал. Распробовать ему хотелось кое-что погуще.
Долго глядя на спящую Ланиакею, Гиперион заметил, что её дыхание стало спокойнее, и поднялся.
Он так увлёк её, что ей было не до того, чтобы переодеться. Поэтому Ланиакея так и не надела ночную сорочку.
При виде этого лицо Гипериона озарила мягкая улыбка.
Мучая Ланиакею, Гиперион спросил её:
«Можно мне и сегодня вас переодеть?»
Ланиакея отчаянно закивала. Ответила ли она на вопрос или это он сильнее прикусил её мочку и провёл рукой по шее — понять было нельзя.
Да и переспрашивать, что именно, ему не хотелось.
Так или иначе, на его вопрос Ланиакея кивнула. Значит, всё в порядке, разве нет?
Первым делом Гиперион потянулся к её растрёпанным волосам.
Когда она вошла, волосы были аккуратно убраны наверх, а теперь всюду выбились пряди, и причёска наполовину распустилась.
По этим следам было видно, как она металась от наслаждения.
Гиперион потянул за шпильку, державшую волосы. В прошлый раз он уже распускал её причёску, и теперь вынимал украшения куда ловчее.
Вынув все украшения так, что не зацепил ни волоска, он подсунул руку ей под поясницу и приподнял её.
Поднял её совсем легко, прижал к себе и на миг уткнулся в шею, оказавшуюся у самого его лица.
Только что он занимался этим до одури — так почему же всякий раз сердце снова начинает колотиться?
Отчаянно не обращая внимания на то, как непристойно вздыбилось у него внизу, он принялся за дело.
Пуговицы у неё на спине, под самой шеей, одна за другой расстёгивались под его пальцами.
Гиперион на миг задумался, не раздевать ли её помедленнее.
Кто бы мог подумать, что раздевать другого — такое упоительное занятие.
Он делал это уже не впервые, но сегодня было приятнее, наверное, потому, что теперь он куда яснее сознавал и смаковал каждое мгновение.
Так что можно было бы и не спешить, наслаждаясь этой минутой, — но пальцы, расстёгивавшие пуговицы, торопились всё сильнее.
Ведь он прекрасно знал, что ждёт его, когда всё это будет расстёгнуто.
Расстегнув пуговицы и сняв с Ланиакеи верх платья, он долго смотрел на её обнажившееся тело.
В пронизывающий до костей холод приграничья люди перед сном закрывают глаза и представляют самое прекрасное, что только могут вообразить. Иначе эту стужу не вынести.
Кто-то вспоминал крепкое вино с далёких южных берегов, кто-то — мирную деревню, где совсем недолго жил в детстве.
Но большинство вспоминали тех, кого любили.
Любимых в самом широком смысле.
Родителей или родных, возлюбленных, того, кто больше всех помог в жизни, того, кто спас жизнь, хоть имени его и не знаешь, — и так далее.
Поэтому перед сном все на границе улыбаются. Бывало, кто-то так и засыпал с улыбкой на губах — и больше не просыпался.
Потому-то все и вспоминали изо всех сил то, чем дорожили, что любили, чем восхищались и о чём тосковали. Никому не хотелось умирать с перекошенным от холода и страха перед врагом лицом.
Но Гиперион ещё три года назад перед сном ни о чём не думал.
Нет, вернее сказать — не мог.
В его жизни не было ничего, от одной мысли о чём хотелось бы улыбнуться.
Мать, лица которой он даже не помнил, вспоминать он не мог, как и отца, который, едва женившись на новой императрице, отвернулся от него.
В монастыре, куда его отослали, до Гипериона никому не было дела.
Отчасти, наверное, оглядывались на императрицу, но жизнь там и без того была почти аскетической.
Летом под палящим солнцем приходилось работать тяжелее рабов, а зимой — ютиться без одеяла в келье, вырубленной в камне, где не было даже деревянных ставен.
После такой жизни, попав на границу, Гиперион решил, что там вполне неплохо.
Так что ему незачем было закрывать глаза и что-то себе представлять. Закрывай глаза или открывай — он всё равно видел бы один и тот же холодный, безжизненный бескрайний лес.
Но с какого-то момента он стал закрывать глаза. И, как все, засыпать с улыбкой.
Если бы я тогда этим и довольствовался…
Держа её на руках, Гиперион направился к кровати. Там лежала ночная сорочка, заранее приготовленная служанками.
Чуть отодвинув её, он уложил Ланиакею.
— М-м…
Может, оттого что её потревожили, Ланиакея капризно застонала.
— Ох.
Услышав этот звук, Гиперион медленно протянул руку к белью, прикрывавшему её грудь.
В прошлый раз оно доставило ему немало хлопот. Неудивительно: раздевать женщину ему в жизни не приходилось, да и не интересовался он никогда такими вещами.
Да что там — что женщины вообще такое носят, он впервые узнал, когда в прошлый раз переодевал Ланиакею.
Смущённо и в то же время радостно Гиперион снял с неё последний клочок ткани, прикрывавший верх.
Когда тот упал на кровать, Гиперион на миг затаил дыхание.
С того дня, как он начал думать о Ланиакее, она изредка являлась ему во сне не такой, как обычно.
Именно такой. Ничем не прикрытой, как в первый день творения.
В ту ночь, когда она впервые приснилась ему такой, Гиперион узнал, что такое ночная поллюция, о которой прежде читал лишь в книгах.
Давно став взрослым — и вдруг поллюция, да ещё от образа жены, с которой его связывали лишь бумаги. Смешно.
Он на миг задумался.
Соски, вдруг открывшиеся из-под ткани и уже напрягшиеся, ему хотелось прикусить губами — так же, как недавно мочку её уха.
От одной этой мысли внизу стало тяжело до мучения, а пальцы сами собой сжались.
Сквозь зубы вырвался томный выдох, в голове помутилось.
Он всего лишь представил, как легонько прикусывает частичку её тела, — и, утонув в своём воображении, не мог пошевелиться.
В этот момент спящая Ланиакея поёжилась. Видно, озябла, лёжа совсем обнажённой.
Тут же Гиперион проворно схватил сорочку и надел на неё.
Застёгивал он пуговицы ночной сорочки несравнимо быстрее, чем расстёгивал.
Так же мгновенно он переодел её и ниже пояса. А потом укрыл одеялом. И, будто этого было мало, закутал её в одеяло целиком.
Ланиакея стала похожа на гусеницу в коконе, но ей, видно, стало тепло: она разгладила слегка нахмуренный лоб и задышала спокойнее.
Только тогда Гиперион облегчённо выдохнул и обнял её прямо вместе с одеялом.
Ланиакея ещё была у него в объятиях, а он уже думал о следующем разе.
Руки Гипериона крепче сжали Ланиакею.
В следующий раз всё-таки нужно хоть раз довести её до вершины. А потом…
Перед глазами встала её пышная грудь, которую он только что видел.
Если бы Ланиакея ещё чуть больше освоилась с ним, может, тогда он смог бы вволю насладиться той пышностью, что подарила ему и первую поллюцию, и первое самоудовлетворение?
— Эх…
У него вырвался вздох, полный сожаления.
Кто бы мог подумать, что обладать собственной женой так трудно и так долго.
Но спешить и всё испортить он не собирался.
Год, значит.
Он вспомнил срок, который пообещал Ланиакее.
Этот срок он во что бы то ни стало продлит.
Право не уходить — за Ланиакеей, а значит, за это время нужно как угодно завоевать её сердце. Отпускать жену он не собирался ни за что.
Гиперион на миг представил, как сам отпускает Ланиакею.
И невольно усмехнулся.
Такого не случится ни за что на свете.