Взошло утреннее солнце, и прислуга во дворце императрицы бесшумно и проворно принялась за дела.
Растерянности, в которой пребывала горстка служанок, оставшихся после внезапной смены хозяйки, больше не было и следа.
Во главе с новоназначенными старшей фрейлиной и старшей служанкой они создавали новый порядок: не слишком отступая от прежних правил императорского этикета, но смело отбрасывая то из оставленного бывшей императрицей, что казалось лишней морокой.
По правде говоря, упразднять установившиеся порядки было непросто. Так недолго было дать повод для придирок и прослыть невеждой и грубиянкой.
Но те, кто был сейчас во дворце императрицы, без колебаний вводили новые правила и наводили порядок.
Причина, позволявшая им так поступать, была проста.
Её величество императрица объявила, что поддерживает нас целиком и безоговорочно!
Они не могли забыть, как императрица велела им не бояться и попробовать сделать то, что они задумали.
«Раз вы здесь, значит, вам это по силам. Иначе разве стали бы ведомства так сразу вас мне рекомендовать?»
Императрица с доброй улыбкой сразу же поручила им дела.
Поэтому все, кто поступил на службу во дворец императрицы, растерялись. Они-то готовились к тому, что императрица будет сомневаться в их способностях и устраивать им проверки.
Взять хотя бы бывшую императрицу — она славилась тем, что жестоко испытывала новичков.
Стоило новым людям взяться за дело, она придиралась к каждой мелочи, выставляла их на посмешище и беспощадно топтала их самолюбие.
Недаром ходила присказка: во дворце императрицы, прежде чем начать работать, трижды поплачешь.
Это были тщательно отобранные лучшие люди из каждого ведомства, но, входя во дворец императрицы, они всякий раз содрогались, будто шли в пасть чудовища, и вид у них был такой, словно наступил конец света.
Кое-кто не выдерживал этого гнёта и даже накладывал на себя руки. Но бывшей императрице это, напротив, нравилось.
Ей хотелось, чтобы во дворце императрицы все чувствовали себя ничтожествами и склонялись перед её величием.
При таких порядках никто не решался открыто высказать даже хорошую мысль или дельное предложение. Главное здесь было — не попасть в немилость к императрице.
Но новая императрица держалась совсем не так, как прежняя.
Те, кто поначалу присматривался, искренна ли она, теперь без опаски разбирали старые бумаги и одновременно готовились доложить, что можно улучшить.
«Не взваливайте на себя слишком много, не торопитесь. Когда будете готовы мне объяснить, тогда и скажете. Ни в коем случае не спешите и не суетитесь. И домой уходите вовремя».
Мало того что не требует немедленных результатов, — сама императрица ещё и заботится о том, чтобы они вовремя уходили домой!
Эта человечность и заботливость, столь непохожие на порядки бывшей императрицы, ещё больше расположили к ней обитателей дворца.
Поэтому во дворце императрицы, где новая хозяйка поселилась совсем недавно, теперь кипела молодая жизнь, какой здесь не видали несколько десятилетий.
Впрочем, даже посреди этой суеты в кабинете императрицы царила подобающая тишина.
Фрейлины, занятые делами, и сегодня то и дело поглядывали на вазы на столах.
В вазах стояли уже не вчерашние цветы. Разумеется, это был букет, который император снова прислал этим утром, — его разобрали по вазам.
Глядя на благоухающие свежие цветы, срезанные совсем недавно, фрейлины понимали.
Любовь и преданность императора к императрице куда глубже, чем все думали.
Взгляды фрейлин, смотревших на цветы, сами собой скользнули в сторону. На самом почётном месте в кабинете сидела хозяйка этих цветов — императрица.
Они видели императрицу уже сотни, тысячи раз, но всякий раз, повернув голову, невольно сдерживали восхищённый возглас.
Недаром говорили, что в королевской семье Приатры течёт кровь фей. В солнечных лучах, падавших из окна, красиво поблёскивали её платиновые волосы, заплетённые в косу и перекинутые на одно плечо.
Сидя в солнечном свете, будто сияя сама по себе, Ланиакея была точь-в-точь лесной феей, какой её представляют люди.
От феи её отличало лишь то, что в одной руке она держала перо и с очень серьёзным лицом смотрела в бумаги.
Но на лице Ланиакеи проступала усталость, которую ей не удавалось скрыть.
Такое выражение бывает, когда тёплым весенним днём тебя одолевает истома.
Бросив на императрицу взгляд и полюбовавшись её лицом, фрейлины опустили глаза ниже.
День был не прохладный, а императрица была в платье с высоким воротом.
Но, когда она шевельнулась, её шея на миг открылась, и все, кто работал рядом, увидели. Тёмно-красные следы на шее императрицы.
Сегодня особо срочных дел не было, и почему императрица так устала, эти следы объяснили всем без слов.
Фрейлины покраснели и снова уткнулись в бумаги.
Им вспомнился император, которого они мельком видели во дворце, и ходившие по дворцу слухи.
Все говорили, что он очень холодный человек.
В детстве он жил в монастыре, а повзрослев — на северной границе.
Наверное, поэтому новый император почти не выказывал чувств и был так суров, что с ним не проходила ни одна шутка.
Поэтому, говорили, все ведомства дворца перед ним трепещут от страха.
Министры, решив, что, раз он внезапно стал императором, многого не знает, самодовольно отправились к нему на приём — наставлять его.
А то, что спустя долгое время они вышли с покрасневшими глазами, будто едва сдерживали слёзы, уже не было ни для кого секретом.
Император, который пугает даже бывалых министров, — и он в назначенные дни неизменно отправляется в главный дворец, чтобы провести ночь с императрицей.
А потом каждый день, будто признаётся в любви, присылает охапки свежих цветов.
Так его величество холоден со всеми, но тёпел только с нашей императрицей?
Фрейлины почему-то покраснели ещё сильнее.
Не догадываясь об их мыслях, Ланиакея вертела в руке ни в чём не повинное перо.
Умереть со стыда.
Она отчаянно делала вид, что ничего не замечает, но давно поняла, что фрейлины косятся на её шею.
Утром, когда ей помогали принять ванну, она тоже увидела следы на шее и залилась краской от неловкости.
И всё же хорошо, что видна только шея.
А ниже шеи всё ещё хуже.
Ланиакея отложила перо и провела рукой по груди.
Когда она слегка надавила, возникло неясное ощущение — то ли щекотно, то ли ноет. Наверное, потому что там всё было в красных пятнах.
Поглаживая грудь, Ланиакея тихонько подавила вздох. Ей не почудилось: в этом вздохе сквозил ещё не остывший жар.
Ну почему я всё помню?
Гиперион теснил её так неотступно, что иначе как беспощадным это не назовёшь.
Прикусывал уши, ласкал шею, держал за руку.
До того, что люди обычно называют близостью, дело не дошло, но Ланиакея устала даже сильнее, чем в первую ночь.
А уж сколько раз, задыхаясь на пределе, она истекала влагой там, внизу, — и не сосчитать.
И всякий раз Гиперион, будто знал всё, что творится с её телом, медленно поглаживал её по животу.
Так, несколько раз в одиночку дойдя до вершины, Ланиакея незаметно уснула под ним.
Когда она снова открыла глаза, Гипериона, как и в прошлый раз, рядом не было.
Отличие было лишь в том, что на этот раз на месте рядом с ней остались следы того, что он пробыл там долго.
Потом она узнала, что Гиперион ушёл утром. Значит, после того как она уснула, он оставался с ней ещё по меньшей мере несколько часов.
Завтракая в одиночестве в главном дворце, Ланиакея ощущала непонятную обиду.
Но, вернувшись из главного дворца во дворец императрицы, Ланиакея поняла, откуда она взялась.
Жаль, что мы не позавтракали вместе.
Раньше трапезы с ним были неловкими, но теперь, казалось ей, всё было бы иначе. Так почему бы не есть вместе?
Снова проводя рукой по груди, Ланиакея задумалась о том, что, по словам супругов Энси, их ждёт дальше.
Держаться за руки и соприкасаться — к этому она уже привыкла.
Они старались всего дважды, но Гиперион всё это время ни на шаг от неё не отходил, и Ланиакея привыкла к нему даже быстрее, чем ожидали супруги Энси.
Поняв это, Джемма ненадолго задумалась и сказала Ланиакее:
«Тогда… может, в следующий раз попробуем пойти дальше?»
Что значит «пойти дальше», Ланиакея даже не успела спросить. Ясно было одно: в следующий раз тоже будет тяжело и утомительно. Но вовсе не неприятно…
Ланиакея поскребла ногтем тыльную сторону ладони. Красное пятнышко, которое уже начало бледнеть, прошлой ночью снова проступило на том же месте.
Наверняка его оставил Гиперион.
Что же он придумает в следующий раз?
Всё равно она это узнает, но думать об этом не переставала уже сейчас.
В этот момент старшая служанка принесла чай. Хильда встала ей навстречу, расставила всё на столе, а потом подошла к Ланиакее и сказала:
— Ваше величество, вот сорта чая для приёма, о которых я говорила вам утром.
Ланиакея поднялась с места.
Хоть и называлось это чаем для приёма, его потом будут подавать после трапез и во дворце императрицы, и в главном дворце, и во дворце императора, так что выбирать нужно было тщательно.
Глядя на десяток с лишним сортов чая на столе, Ланиакея посерьёзнела.
Тут было мало просто выбрать то, что лучше пахнет и вкуснее.