Я открыла глаза.
Но не поняла зачем.
Почему? Ведь я уже…
Перед глазами всё плыло, мир превратился в мутную кашу. Сколько ни моргала, сфокусироваться не удавалось. Казалось, зрение рухнуло в одно мгновение.
Причину я осознала сразу.
Стоило вытереть лицо рукавом мятой пижамы, как я увидела прямо перед собой Сунао.
Её синюшные губы чуть приоткрылись. Я подумала, что ей не хватает воздуха. Но дело было не в этом.
— Сла…
Что Сунао пыталась сказать? Как хотела продолжить?
Я не поняла. Я ведь никогда не понимала Сунао.
Внезапно она согнулась пополам. Гулко ударилась локтем о столик на гнутых ножках; смартфон выскользнул из руки и упал на ковёр.
Сунао даже не пожаловалась на боль — лишь сжалась в комок и мелко задрожала.
— Что с тобой, Сунао?
— До… а… о…
Это были не слова. Больше похоже на стон раненого зверя.
В смятении я попыталась прощупать воспоминания Сунао.
И именно в этот момент в дверь позвонили. Сунао только и могла, что трястись, она явно была не в состоянии двигаться. Придётся открыть мне.
Я вышла из комнаты и спустилась по лестнице. На полпути осознала, что я в пижаме, но времени переодеваться не было.
В пижаме. Хотя ещё несколько секунд назад я стояла с Аки-куном на платформе станции Сидзуока.
Я была в школьной форме. Чистая белая рубашка. Клетчатая юбка в складку. Бирюзовый бант на груди. Лоферы со стоптанными задниками. Причёска — мальвинка.
Мои волосы, теперь распущенные, взметнулись на ходу, когда я босиком распахнула входную дверь.
За порогом стоял Аки-кун, тяжело дыша.
Из его широко раскрытых глаз лились слёзы. Он выглядел настолько измождённым, будто просто стоять на ногах для него было пределом возможностей.
— Слава… богу.
Его руки неуверенно потянулись ко мне, и я оказалась в кольце его объятий.
— Слава богу. Слава богу. Прости. Слава богу, прости, прости…
Запах не мыла, а едкого пота. Запах, в котором смешались тревога и животный страх.
Почему он здесь? Не задавая вопроса вслух, я отмотала воспоминания Сунао на мгновение назад и узнала ответ.
Я упала на рельсы перед поездом, защищая Аки-куна.
Моё тело, говорят, так и не нашли.
Многие видели падение. Станционные служащие, получив сообщение о гибели старшеклассницы, осмотрели пути, но нашли лишь изодранную форму и лоферы. Состав отправили в депо на проверку, но движение поездов в сторону города возобновили уже через час.
Я опустила взгляд. У моих ног валялась знакомая школьная сумка.
Что он чувствовал? Как сильно винил себя и страдал? Когда он по телефону объяснял ситуацию Сунао, его голос дрожал так, что слова с трудом можно было разобрать.
Именно Сунао назвала Аки-куну адрес и велела немедленно приходить.
Аки-кун сказал, что не видел лица преступника.
Воспоминания Сунао тоже были прерывистыми. Когда она волнуется, её память мутнеет. Я листала страницы, но не находила ничего, что можно было бы назвать текстом, — лишь грубые следы, похожие на царапины, исполосовали всё вдоль и поперёк.
Всё ещё сжатая в его крепких объятиях, я застыла нетающей ледяной статуей. Горло сковало холодом, в ушах звенело от напряжения, а глаза всё ещё видели совсем другую сцену.
Я видела.
Я видела лицо человека, который пытался столкнуть Аки-куна. Он стоял у него за спиной.
Думаю, он смеялся. Рот, искривлённый полумесяцем. Широко раздутые ноздри. Жутко вытаращенные глаза.
Меня прошиб холодный пот. Стоило вспомнить тот миг, как от ужаса захотелось кричать. Но ледяное горло не слушалось, и крик, застрявший где-то в глубине глотки, так и не нашёл выхода, увял.
Прошла минута? Может быть, десять? Или час?
Аки-куну пришлось уйти. Скоро должна была вернуться мама. Если она увидит, как мы обнимаемся с одноклассником в прихожей, упадёт в обморок.
Я проводила Аки-куна до двери. Он всё ещё выглядел обеспокоенным, поэтому я с улыбкой помахала ему рукой. Так, как нужно делать всегда, когда видишь паровоз.
Улыбалась ли я? Махала ли? Правда?
Хотелось тут же броситься в ванную и проверить в зеркале.
Когда я подняла сумку, то увидела позади Сунао.
— Сунао, прости. Форма и туфли, кажется, пришли в негодность.
Ничего не сказав, Сунао устало покачала головой. Её веки припухли. У меня, наверное, тоже.
Я повесила сумку на протянутую Сунао руку.
— Иди в ванную первой.
— А?
Ванна… Я не принимала её с начальной школы. Тот эксперимент с Сунао. Воспроизводит ли реплика даже родинку под мышкой?
— Можно?
— Можно.
Действительно ли можно? Несмотря на колебания, я решила воспользоваться предложением. Всё тело было странно липким от пота, и это раздражало.
Те жуткие глаза всё ещё преследовали меня.
Сунао набрала для меня ванну. Я разделась в предбаннике. Пижаму и бельё бросила в корзину для стирки. Они останутся даже после того, как я исчезну, но Сунао сказала, что ей всё равно.
В ванной я сначала умыла лицо. Взбила пену губкой и вымыла тело. Шампунем промыла волосы. Порядок действий — такой же, как у Сунао. Привычка, въевшаяся в плоть, двигала моими руками и ногами, даже без моего намерения копировать.
Смывая кондиционер, я вспомнила, что так и не посмотрела в зеркало. Но в этом и не было нужды.
Лицо у меня сейчас наверняка ужасное. Глядя на Аки-куна, который до боли кусал губы, это можно было понять и так.
Опуская по одной ноге в воду, я погрузилась в ванну. Вода стала молочно-белой от соли. Какой у неё эффект? Наверное, от боли в плечах, мышечных спазмов, для снятия стресса…
Даже прикрыв распаренные веки, я не могла стереть ту картину. Смеющиеся губы. Глумливые глаза.
Выйдя из ванной, я принялась за уход за кожей и надела запасную пижаму Сунао. Не зелёную, как раньше, а серую.
Фен. Расчёской усмирила волосы, мягко взлетающие от горячего воздуха.
Когда я вернулась в комнату, меня встретила Сунао — она стояла, подбоченясь.
Я насторожилась, но Сунао выдала совершенно неожиданное:
— Ложись спать.
Она указывала на кровать. Кровать, на которой спит Сунао. Мягкое ложе, утешающее её, когда она сворачивается калачиком от боли в животе.
Думаю, в тот момент у меня было очень глупое выражение лица.
— Можно?
С видом «как же это утомительно», Сунао дала добро.
— Можно, говорю.
Кровать, которую я представляла себе уютной, как облако, оказалась не такой уж особенной — довольно обычной. Обычное одеяло, обычная мягкость. Подушка была продавлена ровно под форму головы Сунао.
Сунао молча смотрела на меня, улёгшуюся на подушку, словно на музейный экспонат. Укрыла тонким одеялом. От этого мне стало как-то одиноко, словно я простудилась.
— Сунао, а ты не будешь спать?
Её рука замерла. Она посмотрела на меня с удивлением.
— Ещё ужин.
Точно. Мама, наверное, уже вернулась. Я ведь шла по коридору первого этажа, но не помню этого. Если хорошенько подумать, кажется, я слышала: «С возвращением».
В воспоминаниях Сунао, даже если мама возвращается поздно, она всегда говорит: «Я дома».
«С возвраще-е-ением», — отвечает Сунао, намеренно коверкая слова, как маленькая. Это их повседневность.
— Ты голодная?
— Не-а, всё нормально.
Его любимое словечко передалось мне. Он беззаботно говорит «нормально», даже когда всё не очень хорошо.
И я тоже.
Хочу верить, что сейчас всё в порядке.
— Хорошо, что это была не ты, Сунао.
— Ха?
Впервые я подумала, что это «Ха?» от Сунао совсем не страшно.
Может, поэтому я и продолжила без паузы?
— Хорошо, что столкнули не Сунао.
Хорошо, что это была я. Не Аки-кун, не Сунао, а я.
Рядом раздался глубокий вдох. Выдох.
— Мне тоже… хорошо.
Да, верно.
— Слава богу, что ты не исчезла.
Я повернула голову. Волосы зашуршали по подушке.
В глазах Сунао, смотрящей на меня сверху вниз, стояли слёзы.
— Слава богу…
Только сейчас я услышала окончание фразы, прерванной тогда, в начале.
— Прости. Наверное, это подло. Я всё время тебя боялась.
Сунао… боялась меня?
— Потому что я неведомое существо?
Изобразив раздумье, Сунао отрицательно мотнула головой.
— Не поэтому. Мне было страшно, и я завидовала. «Пусть она будет самой честной и доброй девочкой»… С такой молитвой мама и папа дали мне имя.
П/П: Значение имени «Сунао» — честный и послушный/покорный.
На третьем году начальной школы было задание на уроке родного языка. Узнать значение своего имени. Узнать заветное желание, которое вложила в него семья.
Все записали на ватмане то, что узнали, и выступили на открытом уроке. После выступления Сунао мама долго хлопала в ладоши. Звук этих аплодисментов был самим благословением.
Сунао — девочка, рождённая в этот мир окутанной желаниями и надеждами множества людей.
— Ты была куда больше «Айкавой Сунао», чем я.
Так вот что ты думала?
Я совсем не замечала одиночества Сунао. Нет, неужели это я заставила её чувствовать одиночество и грусть?
— С нашей первой встречи Сунао была для меня как младшая сестрёнка.
Кажется, если ткнуть в эти припухшие мешки под глазами, которые смотрят на меня, они лопнут.
— Как только увидела, захотела помочь. Хотела, чтобы ты помирилась с Рит-чан и скорее начала улыбаться.
— Всё-таки Нао отличается от меня.
Эти слова прозвучали так, будто она отталкивает меня, но смысл их был обратным.
Раньше мне нравилось, когда Сунао называла меня «Нао».
— А я ведь чувствовала себя так, будто у меня и Рит-чан украли.
— …Почему?
— Я ведь книги не читаю. Наверное, у нас с Рит-чан больше нет общих тем. Даже если поговорим, Рит-чан подумает, что со мной скучно.
У меня сжалось сердце при виде Сунао, на лице которой застыла гримаса, похожая на плач и смех одновременно.
Сунао всё это время давила в себе эти чувства.
Она не хотела слушать разговоры о литературном кружке, притворялась, что ей неинтересно, чтобы защитить своё сердце.
Чтобы настаивать: «Я не завидую. Мне совсем не обидно».
— На самом деле, в отместку, я собиралась украсть деньги.
Я не поняла, о чём она, это было так внезапно.
— Я давно заметила, что ты копишь в моей банке из Диснейленда. Перед летними каникулами, те купюры в сумке… когда я их нашла, подумала, что ничего страшного, если потрачу одну без спроса.
Я слышала об этом впервые.
Всё-таки я совсем не знаю Сунао.
— Почему ты этого не сделала?
— Стало стыдно. Что я спокойно собиралась украсть чужие карманные деньги.
Чужие карманные деньги. Сунао назвала так всё моё состояние.
— Санада мне тоже сказал. Сказал, что использовать реплику как своего двойника — это невозможно. Сказал, что реплика Санады даже круче самого Санады.
— Это… ну, возможно, и так.
Хотя я плохо знаю самого Санаду-куна.
Сунао слегка улыбнулась моему искреннему бормотанию.
Даже Санада-кун и родившийся несколько месяцев назад Аки-кун имеют такие различия. Мы с Сунао, разделившиеся, когда она была в начальной школе, наверняка разошлись ещё больше. Одинаковая только внешность, а то, что невидимо, меняется день ото дня.
— Сунао, ты ведь хочешь поступить в университет?
Сунао сморщила нос. Выглядело некрасиво.
Но от реплики ничего не скроешь. Я совсем не знаю чувств Сунао, но о том, что она видела и слышала, я знаю лучше всех.
— Я не могу найти то, чем хочу заниматься. Пойду создавать себе время для моратория за родительские деньги.
Сунао, нарочито говорящая с циничной ухмылкой, делала летнее домашнее задание и проекты в одиночку. Она не полагалась на меня, с которой поссорилась.
«Тогда я стану не нужен».
Слова Аки-куна воскресли в памяти.
— Я буду болеть за то, чтобы ты нашла свою мечту. И удачи в учёбе.
— Шумная ты.
Сунао, даже некрасивая, всё равно милая.
— И ещё, чтобы ты знала: старшая сестра — это я.
— Э-э?
— Не делай такое лицо, будто тебе противно.
Она отвесила мне щелбан, и я взвизгнула: «Ай!».
А потом Сунао легонько погладила меня по голове ещё до того, как лоб успел покраснеть.
— Спасибо тебе, что всегда старалась.
Дрожь в голосе — может, мне просто показалось.
Прежде чем я успела переспросить, Сунао выключила свет. Только маленький оранжевый ночник смотрел на меня сверху вниз.
Почувствовав неуверенность, я ухватилась за край одеяла.
— Форма и лоферы, которые я испортила… Можно я куплю новые на свои деньги?
Летней формы было два комплекта, а вот лоферы дома были только одни.
— Я поговорю с мамой, так что не переживай.
Я не почувствовала, что меня оттолкнули. Потому что голос Сунао был необычайно мягким.
Она осторожно открыла дверь, пожелала спокойной ночи и вышла.
Я думала, что не усну. Но, видимо, тело совсем выбилось из сил. Вскоре веки налились свинцовой тяжестью. Каждый раз, когда верхнее и нижнее веко встречались, они умоляли не разлучать их.
Это отличалось от того момента, когда меня «выключали» по приказу Сунао.
Тело тяжелело постепенно, а содержимое головы становилось лёгким и пушистым, как сахарная вата; казалось, оно бесконечно расширяется.
◇◇◇
Я уснула.
И впервые в жизни увидела сон.
Я сразу поняла, что это сон, — передо мной развернулась невозможная картина.
Место действия — класс. В эту знакомую квадратную коробку я в школьной форме влетела вместе с Сунао.
— Доброе утро!
— Доброе!
— Привет!
Мы весело обмениваемся приветствиями с одноклассниками.
Голоса и улыбки, похожие на жёлтый шифоновый бисквит. Упругие, милые, приторно-сладкие бисквиты летали туда-сюда, подпрыгивая. Беззаботно откусывая от них кусочки, мы садимся за соседние парты.
Я перевожу взгляд и вижу Аки-куна и Санаду-куна. Два бесстрастных парня, сблизив лица, о чём-то говорят, создавая вокруг себя давящую ауру, и мы с Сунао переглядываемся и смеёмся.
Подбегает Рит-чан и делится сладостями.
Шоколад, карамель, печенье с шоколадной крошкой. А ещё «Pretz».
Сунао, которая обожает «Pokki», с хрустом грызёт кончик палочки.
Заметив мой взгляд, она подносит следующую палочку к моему рту.
Я молчу, и она легонько тычет меня в губы.
— Давай, открывай.
— Правда можно? — спрашиваю я.
— Можно, — кивает Сунао.
В осторожно приоткрытый рот проникает «Pokki». Шоколад тает на кончике языка, слегка окрашивая губы. Сладкий вкус.
— Вкусно, да?
— Ага.
Ничего смешного, но мы хихикаем.
Я, любительница «Pretz», в тот день полюбила и «Pokki».
Класс качается. Рукописные листы, которые рассыпала Рит-чан, кружатся, как цветочный вихрь.
— Сэмпаи, ну почитайте же это!
Словно только этого и ждали, мы с Аки-куном первыми вскакиваем с мест. Я беру за руку колеблющуюся Сунао и тяну её за собой.
Какой счастливый сон.
Я всегда хотела жить именно так.
Я всегда хотела жить вместе со всеми, но…
◇◇◇
На следующий день.
Я шла в школу в белых кроссовках, которые обычно носит Сунао.
В классе никто не говорил о вчерашнем происшествии с поездом.
Девушка-призрак столкнулась с поездом, но исчезла без следа, оставив только одежду. Эта новость с налётом мистики лишь немного разошлась среди очевидцев. Благодаря вчерашнему матчу сборной Японии по футболу, это вообще не стало темой дня.
Я лишь улыбнулась тревожно глядящему на меня Аки-куну, повесила сумку сбоку парты и собрала волосы в мальвинку резинкой, которая была у меня на запястье.
Небесно-голубая объёмная резинка пропала вместе с формой. Я туго стянула волосы скучной чёрной резинкой и встала.
У меня было дело, которое я хотела закончить до начала классного часа.
Я вышла из кабинета и поднялась по лестнице. Кучки пыли, оставленные дежурными, забывшими совки, сползали по ступенькам каждый раз, когда я проходила мимо.
В видимом мире ощущалась неправильность. Словно мне в глаза вставили тонкие стеклянные пластины. Глазные яблоки саднило, но если я за стеклом, то никто не сможет разгадать мои чувства.
Нельзя нервничать. Нельзя ни на йоту выдать волнение.
Я должна улыбаться, как обычная старшеклассница.
Я шла по коридору, заполненному незнакомыми лицами.
Столкнулась с силуэтом, вышедшим из кабинета прямо передо мной. Это был тот, кого я искала.
Прежде чем он успел осознать, кто перед ним, я растянула уголки рта к потолку.
Заговорила, притворяясь милой младшеклассницей.
— Доброе утро, Хаясе-сэмпай.
Это «доброе утро» было бесконечно далеко от шифонового бисквита.
Если уж сравнивать, оно напоминало яичницу, забытую на сковородке. Засохшую, подгоревшую яичницу, которая жёстко отскакивает, если в неё ткнуть.
Реакция была драматичной.
— Э, ха, ч-что, почему…
Как только Хаясе-сэмпай понял, что перед ним я, он остолбенел. Отшатнулся назад, словно убегая, даже резче, чем когда готовился к мощной атаке в защите.
«Бах!» — Его спина впечаталась в дверь. На грохот обернулись ученики в классе.
Даже оказавшись в центре внимания, Хаясе-сэмпай беспокойно вращал выпученными глазами. Словно боялся сфокусировать взгляд на мне.
На самом деле Хаясе-сэмпай, должно быть, был в ужасе. Он наверняка проверил вчерашние вечерние новости и ломал голову. «Из-за проверки путей временно было нарушено движение поездов». Ни на одном канале не сказали ни слова о раздавленной старшекласснице.
Я пришла к третьегодкам не для того, чтобы его успокоить.
Я не собиралась строить из себя святую и закрывать глаза на преступление, за которое никто не накажет. Я пришла сюда, чтобы растерзать его окончательно.
Я приблизилась к уху Хаясе-сэмпая, который застыл, раздув ноздри; его рот и глаза перекосило.
Встала на цыпочки и приблизила лицо, словно делясь секретом.
— Большое спасибо, что убил меня.
Голос, сорвавшийся с моих губ, был настолько леденящим, что я не узнала его сама.
— А-а-а!
Издав вполне понятный вопль, Хаясе-сэмпай с грохотом плюхнулся на задницу прямо там, где стоял.
Похоже, у него отнялись ноги. Он так и не смог встать — его колотило так сильно, что, казалось, сейчас будет слышен стук костей. Зуб на зуб не попадал, челюсть действительно выбивала дробь.
В классе нарастал шум из-за его ненормального состояния. То ли вчерашняя сцена на матче оставила осадок, но никто не бросился к нему на помощь.
Я холодно смотрела сверху вниз на жалкого мужчину, который только и мог, что трястись.
Я ничего не чувствовала. Ни гнева, ни грусти. Ничего.
Кстати, Аки-кун как-то так описывал Санаду-куна, когда тот стал затворником: «В груди словно образовалась пустота».
У меня тоже.
Этот парень сделал меня… сплошной пустотой.
— Было очень больно, знаешь ли.
Слова, что я произношу. Улыбка. Ноги, стоящие на полу. Колышущиеся волосы.
Всё это отрезано от меня. Настоящая я ничего не говорит и не улыбается. И даже не плачет.
— П-прости меня. Прости меня.
— Если бы он умер, я бы тебя убила.
— А-а, п-п-прости меня!
Я отвела взгляд от скучного мужчины, который только и мог, что повторять это.
Теперь Хаясе-сэмпай больше никогда не приблизится ни к Санаде-куну, ни к Аки-куну. Он больше не причинит им вреда.
Немного успокоившись, я почувствовала слабость.
Обхватив руками дрожащее тело, я сломя голову бросилась в туалет.
Склонившись над унитазом, я продолжала извергать содержимое пустого желудка. Вспененная жёлтая желчь тянулась нитями, тошнота никак не проходила.
◇◇◇
После уроков. Комната литературного кружка.
— Рит-чан, ты отправила рассказ на конкурс?
Когда я спросила, Рит-чан удивлённо подняла голову.
— Ещё нет, никак не закончу правки.
— Вот как.
Я расстроилась, но не сказала об этом вслух. Рит-чан могла догадаться, что что-то не так.
— Когда закончу, даже если вы будете сопротивляться, я привяжу вас к стулу и буду читать вслух! А-ха-ха, — смеётся Рит-чан.
Течёт привычное клубное время. Снизу вверх. Справа налево, слева направо.
Круть-верть. Звенит смех. Медленное, нежное время. Моё драгоценное время.
Вернув ключ в учительскую, я пошла за велосипедом. Колесо крутится. Я помахала одной рукой Аки-куну и Рит-чан, с улыбкой прощаясь с ними.
Я почувствовала, что Аки-кун смотрит на меня так, словно хочет что-то сказать, но ни разу не обернулась. Мне казалось: если обернусь, моя решимость пошатнётся.
Колесо крутится. «Клац-клац-клац». Услышав этот звук три раза, я опустила ноги на землю.
Не заметив как, я оказалась перед домом.
Заперла велосипед и похлопала по тёплому седлу. «Прости. Потерпи немного солёный ветер», — сказала я ему мысленно.
Оставив велосипед, я пошла по прямой дороге к морю.
В районе Мотимунэ много улочек настолько узких, что с зонтом там не разойтись.
Я где-то слышала: поскольку это приморский городок, их так строили, чтобы гасить силу цунами. Не знаю, правда ли это. Пока что, ни до моего рождения, ни после, в окрестностях не было серьёзных разрушений от волн.
Шум прибоя становился всё громче. В парке у дамбы в ряд росли сосны. Это называется «противоштормовой лес»: сажают деревья, устойчивые к соли, чтобы предотвратить ущерб от цунами и приливов. Ради землетрясения в Токай, о котором говорят уже десятки лет, и ради катастроф, которые могут когда-нибудь прийти, побережье укреплено всевозможными способами.
В парке гуляла бабушка с двумя собаками. Какой же породы? Одна — корги. А вторую, белую с приплюснутой мордочкой, я вспомнить не смогла.
Море, на которое я смотрела с дамбы, было красным и жёлтым. Оно как раз допивало закат.
Ещё немного, и осколки пламени исчезнут. Я посмотрела вниз на пары, гуляющие по пляжу, и мужчину средних лет, бегущего в облегающей спортивной одежде. Высокие брызги волн до них не долетали.
Я ударила кроссовком по каменной кладке дамбы и забралась наверх.
Когда присела на корточки и посмотрела вниз, пляж показался неожиданно далёким, и в груди неприятно похолодело.
Раньше с этой дамбы Сунао и Рит-чан прыгали, взявшись за руки. Если сфотографировать момент падения, кажется, будто они летят по небу. Такая игра, похожая на испытание храбрости, была популярна в начальной школе.
Тайное стало явным для учителей и родителей, когда одна девочка при приземлении поранила колено осколком стекла. Собрали всю школу, и игры детей у моря без взрослых были строго запрещены.
Я тоже думала, что хочу хоть раз попробовать прыгнуть. «Но раз это опасно, то не стоит», — решила я. Сунао называла меня доброй, но я, в отличие от неё, не смелая. Если кто-то качает головой, говоря, что это плохо, у меня пропадает всякое желание прыгать.
Я болтала ногами, бросив взгляд вдаль.
— На рельсы я уже прыгала, так что достаточно.
Незавершённых дел больше нет.
Скучное бормотание исчезло, даже не подхваченное ветром.
Некоторое время я продолжала смотреть на море. Маленький белый кораблик на воде. Чайка, пролетающая над головой.
Я повернула голову, потому что заметила: смех кого-то, гуляющего по берегу, больше не слышен.
Я осталась одна. Солнце давно село. Вокруг стало совсем темно.
Как долго я сидела в оцепенении?
Я прошла по гребню дамбы и спустилась на пляж по металлической лестнице в пяти метрах от меня.
С каждым шагом ржавая лестница издавала резкий лязг, словно укоряя меня. Это звучало как предупреждение.
Шум волн. Липкий морской бриз. Я шмыгнула носом. Ноздри безошибочно уловили солоноватый запах, которого обычно не чувствуешь. Здесь, вблизи, присутствие моря становится куда более явным.
Вдали светился только маяк на волнорезе. Красный, зелёный, красный, зелёный. Словно танцевал, чередуя шаги, ослепительно яркий. Бесчисленные камешки под ногами сменились песком, намокшим от брызг.
Я наступила на край пенной волны.
Прищурилась и пристально вгляделась далеко за тетраподы, туда, где утонул горизонт.
Ночь, скрытая облаками, без лунного света.
А-а.
Ночное море напоминало чудовище.
Вставали чёрные волны.
Руки великана манили: «Иди сюда». Тихий рёв звучал немного печально.
Я ждала до этого времени, чтобы меня никто не нашёл.
Если никто не увидит, проблем не будет. Если реплика исчезнет без ведома людей, полиция не станет её искать.
Я представляла в голове образ «Вернувшейся Русалочки».
Я думала об этом много раз.
Если я войду в море, как доппельгенгер Алоизии Ян, может быть, и я стану пеной и тихо исчезну.
У кромки прибоя я сняла непривычные кроссовки. Сняла носки, аккуратно свернула их и положила внутрь обуви.
Форму, по-хорошему, тоже надо бы снять. Это ведь вещи Сунао. Но, хоть вокруг ни души, оставаться на улице в одном белье мне было неловко.
Прости, что испортила два комплекта формы.
Прости за всё до самого конца.
Прости меня, Сунао.
Песок, на который я ступила босыми ногами, кололся, словно обвиняя меня.
Я медленно вошла в волны, которые накатывали и отступали.
Ночное море оказалось теплее, чем я представляла, и от этого каким-то нереальным. Может, потому что оно долго было на солнце, температура не успела упасть?
Я присела, лизнула морскую воду — она оказалась настолько солёной, что я поморщилась.
Выпрямилась и пошла дальше. Вода уже давно была выше голеней.
Кстати, Сунао ведь не умеет плавать.
В средней школе она отсиживалась на уроках физкультуры, вытягивала длинный сачок и с опаской вылавливала из бассейна плавающих мух и клопов-вонючек.
А как же я?
Умею ли я ещё плавать?
Может, и не умею.
Если не умею — тем лучше.
— Нао!
Меня с силой, почти грубо, дёрнули за руку назад.
Я обернулась.
— Сделала мальвинку, а меня игнорируешь?
Это был он, тяжело дышащий.
Уже несколько минут я слышала голос, кричащий мне в спину. Голос, отчаянно пытающийся меня остановить. Я хотела сделать вид, что не слышу, но шум волн не желал заглушать его вечно. И он не оставил меня в покое.
Как долго он меня искал?
Я тихо сказала Аки-куну:
— Я решила исчезнуть.
— …Почему?
Почему?
Я скрипнула зубами. Ты же сам знаешь.
Даже если никто другой не понимает, ты-то знаешь.
— Люди ведь когда умирают — это конец, правда?
Нам говорили на уроках этики. И у людей, и у насекомых, и у животных жизнь только одна. Поэтому любите ближнего. Живите, дорожа друг другом, взявшись за руки.
— А я не кончилась. Хотя где-то в глубине души убедила себя, что я человек.
Смешно. Я повысила голос и жалко рассмеялась.
Я пыталась, но Аки-кун так страдальчески сдвинул брови, что, возможно, смех у меня не получился. Я уже со вчерашнего дня не знала, какое у меня лицо.
— Всё не так. Совсем не так. Реплика не может умереть.
Аки-кун не ответил. Он и не мог ответить.
Наверняка и я, и он всё это время боялись.
— Кто я?
У меня кровь хлещет из горла, что ли? Так больно, что кажется — именно так.
Болит голова, живот, горло, нечем дышать, я перестаю что-либо понимать.
— Я — та же самая я, что и до смерти?
Ведь вчера меня перемололо поездом.
Меня расплющило. Было так больно, что хотелось выть. Я точно умерла.
Я отчётливо это помню.
Но я восстановилась. Если оригинал позовёт, реплика воскреснет как ни в чём не бывало.
Но нынешняя я — это та я, что стала фаршем?
Или я — это я, которая только притворяется мной, имея запись о том, что стала фаршем?
— Я — та, кто ходила с тобой в зоопарк? Та, кто сидела с тобой под вентилятором в клубной комнате и читала рассказы Рит-чан? Та, кто смотрела твой баскетбольный матч? Я — это всё ещё я?
Никто не знает ответа на этот вопрос.
— Прости.
Горло судорожно сжалось. Я не могла толком уловить смысл извинений Аки-куна.
Ноги в воде словно вмёрзли в лёд и не двигались. Лишь рука, которую он держал, наливалась жаром.
Только это место живое. Там есть пульс. Оно живёт и бьётся. До отвращения отчётливо.
— Прости, это из-за меня.
— Это не из-за Аки-куна.
Только это — неправда. Человек, которого чуть не столкнули из-за необоснованной злобы, не может быть виноват.
— И всё же… слава богу. Потому что Нао жива.
— Это жестоко.
— Прости.
— Жестоко.
— Прости.
На самом деле у меня не было права обвинять его.
Ведь если бы в тот день моя рука не дотянулась и Аки-кун упал бы прямо передо мной, я бы сделала то же самое.
Я бы побежала домой к Санаде-куну, рыдая и крича: «Спаси Аки-куна!», и, увидев реплику, появившуюся из ниоткуда и застывшую с широко раскрытыми глазами, я бы вцепилась в неё со словами: «Слава богу, слава богу».
Тот, кто передо мной, — это точно он.
Остаётся только верить и убеждать себя. Остаётся только благодарить за чудо.
— Тогда… станешь пеной вместе со мной?
Я бросила это как упрёк, с издёвкой улыбнувшись. Улыбнулась, прищурив глаза.
Я хотела, чтобы этот добрый человек бросил меня. Если я сброшу даже ощущение руки, сжимающей моё правое запястье, я смогу исчезнуть ещё до того, как захлебнусь в море.
Аки-кун разжал руку.
— Не хочу.
Да, конечно.
Услышав ответ Аки-куна, я повернулась к нему спиной.
Я не считала его холодным. Я сказала глупость про двойное самоубийство, и он во мне разочаровался.
Так и надо. Теперь я могу исчезнуть со спокойной душой.
В море города, где я родилась и выросла, я стану одной крупинкой пены.
Колени, бёдра, ноги погружались в воду, температуру которой я уже не понимала.
Пальцы ног неуверенно цеплялись за песок. Тело раскачивали волны, оно шаталось, беспомощное; казалось, что без опоры я тут же упаду.
…Нет. Не так.
Я была в шоке. От того, что Аки-кун меня оттолкнул.
В носу щипало вовсе не от солёной морской воды.
— Я не хочу этого, Нао.
Мои плечи вздрогнули.
Почему? Мне не верилось. Почему он всё ещё там стоит?
— Опасно, Аки-кун. Иди домой.
Я крикнула, не оборачиваясь. Но я не была уверена, что голос долетел сквозь грохот бушующих волн.
— Я не могу оставить тебя в таком месте!
Но его низкий голос пронзил мои перепонки с абсолютной точностью.
— Заставила меня перестать сдаваться, а сама поступаешь так эгоистично!
Я не останавливалась.
— Я буду валяться в ногах у Шуи, умоляя не стирать себя. Буду плакать и держаться, пусть это убого и жалко, я решил изо всех сил цепляться за жизнь!
Вода дошла до живота.
— Потому что я хочу жить вместе с Нао!
От холода перехватило дыхание.
— Нао родилась, чтобы пойти со мной в зоопарк, чтобы пойти со мной в парк аттракционов, чтобы пойти со мной на фестиваль, чтобы пойти со мной в океанариум, чтобы пойти со мной в кино!
Вода дошла до груди.
— Мы были только в зоопарке и на фестивале!
Ступни больше не касались песка.
— Не уходи. Чем становиться пеной, лучше останься со мной навсегда!
Его крик, молящий и полный слёз, был громче шума прибоя.
Я…
Я не смогла притвориться, что не слышу.
— Я люблю тебя!
Ах…
В центре пустой груди раздался звук. Что-то начало вращаться.
Но я не могу это признать. Нельзя. Если признаю, мне станет страшно исчезать.
Нет. И это тоже не так.
На самом деле с самого начала…
Мне было до смерти страшно, что я больше не смогу его увидеть.
— Нао!
Раздался отчаянный вопль.
Я подняла глаза и увидела высокую волну прямо перед собой.
Я не успела даже крикнуть, как меня поглотил поток чёрной воды.
Не могла открыть глаза. Отчаянно дрыгала руками и ногами, чтобы не дать холодной тьме пленить меня.
Где верх, где низ? Я барахталась, не различая право и лево, ударилась запястьем о какую-то приплывшую ветку. В рот попал солёный песок, я с бульканьем выплюнула пену.
Неужели я стану одним из этих скучных пузырьков?
Не хочу.
Не хочу, не хочу, не хочу!
…Именно в этот момент я почувствовала сильную руку.
Крепкая, мускулистая рука. Я сразу поняла, что это он, потому что уже касалась её и знала это ощущение надёжности.
Я забыла о том, что нужно барахтаться, и обмякла.
Я доверила ему всё, и он обнял меня.
Тёмные волны бурлили яростно, словно живые. Он не стал сопротивляться течению. Подхватив меня, выбрался вместе с волной, несущейся к берегу.
— Бха!
Я сразу поняла, что лицо оказалось над водой.
Мы выкатились на мокрый песок. Сразу после этого я закашлялась, выплёвывая проглоченную солёную воду, согнулась пополам и хрипло задышала.
Тяжело. Больно. Видимо, я получила кучу мелких царапин, солёная вода щипала кожу.
Но и боль, и тяжесть были оттого, что я жива.
— Ты в порядке?
Он гладил меня по спине, пока я хрипела.
Сквозь волосы, ставшие похожими на водоросли, я увидела его лицо совсем рядом.
Глаза, смотрящие на меня, сверкали. Я наконец заметила. Облака, закрывавшие небо, разошлись, и яркая луна освещала его глаза сияющим светом.
Над головой мерцали звёзды, и это была такая прекрасная ночь, что хотелось плакать.
Настолько красивая и тёплая ночь, что умирать было бы просто грешно.
Он поправил мои волосы. Бережно перебрал пряди, насквозь мокрые, темнее, чем тёмно-синее ночное небо.
И волосы, и рот, и форма — всё в песке. Мне было так тошно, что я пробормотала:
— Я… не… в порядке.
Лицо Аки-куна тут же стало встревоженным.
— Где-то болит?
— Ведь у меня ничего нет.
Я изо всех сил прижала руку к груди, где слышался стук.
— Имя — просто взято взаймы. Страховка, ученический, дом, семья, даже велосипед. У меня ничего нет. Я пустая.
— У тебя есть сто девяносто восемь тысяч семьсот пятьдесят иен.
— Нет. Сейчас сто девяносто три тысячи четыреста тридцать иен.
Плата за проезд, напитки, автобус, билеты в зоопарк.
Плата за наши совместные фото. Тушёная говядина «капибара».
Дынный лёд, растаявший у тебя во рту. Такояки, которые мы разделили пополам. Множество незаменимых вещей сделали моё и без того лёгкое состояние ещё легче.
— У тебя есть причёска мальвинка.
— Эта резинка — мамина. Она лежала в ванной. А та была из отеля.
— И ещё… я.
«Кара-кара» — это был звук крутящегося колеса.
Шум волн и рассыпающийся песчаный замок — всё смыло и унесло куда-то далеко.
— У тебя есть я. Что, не подходит? Этого мало? — проговорил он с лёгким недовольством.
И его уши, и щёки, освещённые лунным светом, окрасились румянцем, и я не могла отвести глаз…
— Н…
Дрожа, я кое-как качнула головой.
— …Не… мало.
Его грубоватые слова, которые он мне подарил, уже аккуратно улеглись в моей груди.
Это была кривая дыра. Рана, которая, казалось, никогда не затянется.
И всё же она чудесным образом закрылась. Наверное, даже если искать по всему миру, ничего другого, что подошло бы так идеально, не найти.
— Я была такой дурой.
Только сейчас меня затрясло от ужаса. Я собиралась совершить непоправимое.
Я прикрывалась красивым словом «исчезнуть», но я ведь пыталась умереть.
Я уже испытала эту боль, но снова пыталась умереть.
Слёзы, градом катящиеся по щекам, смешивались с песком. Море становилось ещё солонее. Печаль, сожаление, страх и что-то совсем другое — всё смешалось в кучу.
Руки Аки-куна крепко обняли меня, продолжающую плакать.
Тепло, спокойно, и в этот миг слёзы хлынули, словно прорвало плотину.
— Умереть, когда ты рядом… какая же я дура.
Я зарыдала в голос.
Какая я была дура. Когда рядом такой добрый человек.
Когда есть человек, который воспринимает как должное то, что нужно разгрести волны, схватить меня за руку и вытащить назад.
— Оставить тебя, которого я так люблю… я была дурой. Прости. Прости меня.
Плечи Аки-куна дрогнули, словно среагировав на что-то.
И в этот момент:
— Остолопы-ы!
Внезапно откуда-то раздался громкий сердитый вопль; мы с Аки-куном вздрогнули и резко отпрянули друг от друга. От неожиданности слёзы высохли.
Голос, который мы услышали, был нам хорошо знаком.
Смартфон, торчащий из нагрудного кармана Аки-куна, видимо, стоял на громкой связи. Будь это синтезированный голос или что угодно, я не могла не узнать его.
— Рит-чан?
— Хиронака сейчас тоже ищет по всей округе возле школы. Она сказала позвонить, если найду, и, кажется, я так и оставил вызов включённым.
После того случая с баскетболом все члены литературного кружка обменялись контактами.
— Смартфон не сломался?
— Он водонепроницаемый.
— Ого, круто.
— Да плевать на это!
Мы, два второгодки, сели в позу сэйдза прямо там, где стояли.
Песок, который колол ступни, теперь принял меня мягко, как подушка.
— Вот же балбесы! Олухи царя небесного! Нао-сэмпай, вы эгоистка!
Рит-чан была в ярости. Я трепетала от страха, но в то же время росло чувство вины.
На самом деле волноваться не о чем. Айкава Сунао, с которой дружит Рит-чан, сейчас дома.
— Рит-чан. Эм…
— Нао-сэмпай — это та, что с мальвинкой, верно?
У меня перехватило дыхание.
Я едва смогла выдавить вопрос «Почему?», но до Рит-чан он, похоже, всё равно долетел.
— Я же понимаю. Вы ведь совсем разные.
Раздался звонкий смех. Ещё с начальной школы я любила смех Рит-чан. Просто слыша его, на душе становилось легче. Хотелось смеяться вместе.
Кстати, Рит-чан всегда делилась со мной «Pretz».
Сунао любит «Pokki». Я люблю «Pretz».
Наверное, в сумке у Рит-чан всегда были припасены обе сладости.
— Если вам некуда идти, приходите ко мне. Я что-нибудь придумаю. Я сделаю всё что угодно.
Она слышала наш разговор. Рит-чан, похоже, уловила суть даже тех обстоятельств, которые мы не объясняли.
— Поэтому не смейте больше уходить куда-то в одиночку. Я позвонила Сунао-сэмпай, а она сказала, что Нао-сэмпай не возвращается… Я так волновалась, так волновалась, чуть с ума не сошла.
— Рит-чан.
Я не знала, что сказать.
Мы с Сунао просто не замечали. Рит-чан с самого детства смотрела прямо на нас, принимала нас всерьёз.
Мне стало и жалко, и стыдно, и вместо слёз теперь ручьём потекли сопли.
— Прости. Прости, Рит-чан. Спасибо.
Аки-кун, порывшись в кармане брюк, что-то протянул мне. Шмыгая носом, я посмотрела — это была нераспечатанная пачка бумажных платочков.
Когда я с опаской вскрыла плёнку, оказалось, что внутрь тоже попала морская вода, но это лучше, чем ничего. Я поспешно вытащила салфетку из середины, где было меньше всего влаги.
И высморкалась.
«Пф-ф-ф!» — глупый звук разнёсся над ночным морем. Доброта Аки-куна, который тактично отвёл взгляд на залитое луной море, была и приятна, и смущала.
— Что будете делать сегодня? Может, придёте ко мне?
Рит-чан заговорила, выждав момент, когда я закончила сморкаться.
— Всё в порядке. Я вернусь домой.
— Э-э… — Рит-чан разочарованно протянула, но тут же весело продолжила: — Тогда давайте как-нибудь устроим ночёвку у меня. В день, когда родителей не будет, втроём.
— Втроём?
— Я, Нао-сэмпай и Сунао-сэмпай.
Я представила это, и мне стало весело, словно это продолжение того сна.
Но тогда кого-то не хватает. Я мельком глянула на того, кто рядом.
— А Аки-кун?
— Вы собираетесь притащить парня на девичью ночёвку? Ну вы даёте.
— Парня?
— Я её парень вообще-то, — вклинился он, повысив голос. — Парень же.
Мы с Рит-чан переглянулись через смартфон и расхохотались. Высмеянный Аки-кун недовольно скривил губы.
Парень, надо же.
Какое ненадёжное слово.
Я, встречающаяся с ним. Я — это я.
Наверное, мало кто обладает настолько твёрдым «я», чтобы заявлять такое с уверенностью. Будь то человек. Или реплика.
Так же, как я, прожив на свете почти десять лет, не знала, что существуют такие тёплые руки.
В этом мире дремлет ещё множество тайн.
Даже реплика может влюбиться. Этому меня научил он.