После полудня ветер стих, и немного потеплело. В тени всё ещё веяло прохладой, но стоило выйти на залитую мягким солнцем улицу, как тело разливалось приятным теплом. «Как хорошо, что сегодня ясно», — искренне порадовалась я.
Заглянув в уборную, мы решили пройтись по тем местам, где ещё не успели побывать.
Первым делом направились к приметному издалека деревянному аттракциону высотой добрых десять метров.
Трёхмерный лабиринт «Дэтемия». Интерактивная головоломка: блуждаешь среди ловушек и ищешь выход. Главная цель — собрать три печати и ударить в колокол на верхнем, пятом этаже.
Для «Дэтемии» придумали два маршрута одинаковой сложности. Услышав правила, Рит-чан переглянулась со мной:
— Мы с Мотидзуки-сэмпаем — в паре. Давайте наперегонки: кто выберется первым.
— Вызов принят, Рит-чан!
Раз уж устроили состязание, проигрывать нельзя. Я загорелась азартом.
Получив на входе бланк для печатей, я послушно вписала карандашом время старта. Поначалу мы несколько раз замечали Рит-чан и Мотидзуки-сэмпая вдалеке, и всё шло неплохо, но... вскоре начались трудности.
— Аки-кун, здесь не пройти!
— И тут тоже.
— И печати нигде нет.
— Хм, подозрительное местечко...
— Э-эта дверь не открывается! Ну почему-у-у?
— Может, она... сломана?
— Опять тупик!
Аттракцион не зря называли трёхмерным лабиринтом: внутри «Дэтемии» скрывалась масса хитрых механизмов.
Шумно возмущаясь, мы кое-как добрались до третьего этажа, как вдруг над головами раздался звон: «динь-дон». Колокол на финише.
Я вздрогнула, вскинула голову и тут же встретилась с ними взглядом. Так и есть: на пятом этаже стояли Рит-чан с напарником.
Заметив меня, она вытянула кулак и изящно подмигнула.
Очевидная пародия на Мотидзуки-сэмпая во время спортивного турнира. Раз уж Рит-чан, которой там даже не было, в курсе, неужели это обсуждают даже среди младшеклассников?
К ней размашистым шагом подошёл пунцовый сэмпай и отвесил подзатыльник. Раздался такой звонкий шлепок — «хлоп!» — что даже слух порадовался.
— Больно-о-о!
Вскрикнув, они скрылись из виду.
Мы с Аки-куном застыли в оцепенении.
— Не слишком ли быстро?
С наблюдательностью Рит-чан и надёжностью Мотидзуки-сэмпая найти кратчайший путь, конечно, можно, но... всё равно слишком быстро. А мы застряли на третьем этаже.
— Неужели там есть тайный проход?
— Вряд ли... Наверное.
Поражение стало очевидным, так что мы перестали суетиться и принялись методично прочёсывать лабиринт в поисках печатей.
— Финиш!
Кое-как собрав все три, на пятом этаже я с чувством полного удовлетворения ударила в колокол.
Оставалось лишь спуститься по боковой лестнице. От старта до финиша у нас ушло ровно двадцать минут. Рит-чан с сэмпаем, наверное, уложились в двенадцать.
— Хиронаки и сэмпая здесь нет.
— Может, ушли в уборную?
Мы подождали минуту, и тут нас одновременно осенило.
— То утреннее предупреждение?
— Ага.
Нет нужды просить администрацию объявить о потерявшихся детях. Мы с Аки-куном переглянулись и решили вдвоём пойти по аттракционам.
О путеводителе больше не вспоминали. Гуляя по парку, мы катались на всём подряд, что попадалось на глаза. С безлимитными билетами перед нами были открыты все двери.
«Джунглевая мышь» и спуск по горной реке. Воздушные качели и тир. Карусель оказалась аж двухэтажной, и я даже растерялась, какую лошадь выбрать.
Набив щёки сахарным чурросом и запив знаменитым «оленьим латте», мы восстановили силы и отправились дальше.
Это спонтанное свидание оказалось таким весёлым, что улыбка не сходила с моего лица. Я смеялась до колик в животе.
Самая длинная очередь выстроилась на картинг, что для других парков немыслимо. За руль сел Аки-кун. Он почти забыл про тормоз и жал на газ до упора.
Водителем он оказался никудышным: не вписывался в повороты и то и дело врезался в ограждения. При каждом ударе нас резко бросало вперёд.
— Хочу получить права. Машина — это удобно.
— С твоими навыками мне за тебя страшно.
На мою подколку Аки-кун ответил с невозмутимым видом:
— Через год после того, как получу права, я и тебя прокачу, Нао.
— А почему через год?
— Чтобы научиться уверенно ездить по городским дорогам.
Я запнулась и попыталась скрыть смущение за показным покашливанием.
— ...Для начала научись хотя бы картинг нормально водить.
— По-моему, управлять им сложнее, чем настоящей машиной.
Оправдываясь, Аки-кун продолжил упорную борьбу с рулём.
Реплике, наверное, не выдадут водительские права. Но мне так хотелось прокатиться в машине, которую поведёт Аки-кун. Сидеть на пассажирском сиденье и наблюдать, как он уверенно держит руль.
Когда мы обошли почти весь парк, навалилась приятная усталость. «Pal Pal» построен на руинах замка Хориэ, поэтому здесь столько крутых склонов.
Я впервые за долгое время достала путеводитель, и мы стали подниматься к колесу обозрения — в ту часть парка мы ещё не заглядывали.
Половина четвёртого. Время, похожее на сон, неумолимо близилось к концу.
Навстречу попалась семья с пакетами сувениров. Ветер донёс обрывки их разговора: они спорили, какой аттракцион лучше. Я едва сдержалась, чтобы не кивнуть в согласии.
В этот момент лоб обожгло холодом.
«Прогноз ведь не обещал дождя», — подумала я и подняла голову. С неба плавно опускались белые хлопья.
Лицо само собой расплылось в улыбке, и я, едва не подпрыгнув, ткнула пальцем в небо.
— Аки-кун, смотри! Снег!
— Скорее, просто случайные снежинки, принесённые ветром.
Они кружились в танце и мягко осыпались вниз. Я протянула руки и осторожно поймала холодную белую крупицу.
Интересно, кто первым назвал такой лёгкий снег «цветами ветра»? Ясно одно: в сердце этого человека цвёл прекрасный цветок.
— Как красиво...
Пусть землю не укутало белым покрывалом, но этот день вполне заслуживал звания Белого Рождества. Настоящий подарок с небес.
— У тебя тут прилипло.
Аки-кун потянулся смахнуть снежинку с кончика моего носа.
Но она, наверное, растаяла ещё до того, как его пальцы коснулись кожи. От внезапной близости я вздрогнула, и меня бросило в жар.
Пальцы Аки-куна замерли. Лица оказались так близко, что можно было пересчитать ресницы.
Густо покраснев, я замялась, но всё же выдавила:
— М-может, на колесо обозрения?
— ...Да. Пойдём.
Его рука, застывшая в воздухе, опустилась и бережно сжала мои пальцы.
Полный оборот колеса «Pal Pal» занимает около одиннадцати минут. К огромному диску, похожему на распустившийся цветок, крепились разноцветные кабинки.
Провожаемые улыбчивым работником парка, мы шагнули внутрь.
Запертая снаружи гондола поднималась всё выше. Земля отдалялась, а бодрые голоса из динамиков стихали.
Светло-голубое небо, где уже перестал кружиться снег, становилось всё ближе. Через час солнце наверняка скроется за горизонтом.
— Аки-кун, одолжишь смартфон?
— Зачем? — спросил он, доставая телефон из кармана.
— Вид потрясающий, хочу сделать пару снимков.
Я направила камеру на небо и раскинувшийся внизу парк. Если встать, кабинка начнёт раскачиваться, поэтому я старалась не отрываться от сиденья.
— Смотри, горка, где мы катались с утра.
— А вон там «Дэтемия».
Всякий раз, находя внизу осколок нашего сегодняшнего дня, мы по очереди тыкали в стекло пальцем. «И вон там. И здесь. Смотри, смотри же!»
Мы радовались и болтали, словно маленькие дети. Хоть мы никогда и не ходили в детский сад.
— С такой высоты, наверное, можно разглядеть Рит-чан с сэмпаем.
Сказав это, я не стала высматривать их в толпе. Хватит с нас и одной случайной встречи.
Прижав кончики пальцев к холодному стеклу, я улыбнулась.
— ...Кажется, колесо обозрения мне нравится больше всего.
— Мне оно тоже по душе.
Под конец дня в парке развлечений всегда хочется прокатиться на колесе обозрения. Насладившись сегодняшним днём, я, кажется, поняла почему.
Глядя на знакомые аттракционы, исхоженные дорожки и магазинчики, в груди вспыхивали воспоминания о чудесно проведённом времени. Даже сейчас там, на земле, продолжал кружиться бесконечный сон — как карусель, как это самое колесо.
— Наверное, оно так нравится нам именно потому, что мы оставили его напоследок.
Я хотела кивнуть, но вдруг заметила, что голос Аки-куна странно помрачнел.
Выключив камеру, я обернулась. Аки-кун смотрел на меня тяжело и остро, словно заточенным ножом. Лишь пару секунд спустя я поняла: эта острота — от предельного напряжения.
— Я хочу кое о чём спросить, Нао.
— О чём же? — протянула я, прикидываясь дурочкой.
Аки-кун тяжело вздохнул.
— Почему ты вернула недочитанную книгу в библиотеку?
Сборник «Виолончелист Госю», куда входил рассказ Миядзавы Кэндзи «Дикая груша». Я дочитала его лишь до середины.
— Почему сегодня ты купила билет только в один конец?
В зоопарк Нихондайра мы брали билеты туда-обратно. А сегодня я купила обычный, в одну сторону.
— Почему сегодня ты снимала пейзаж на мой телефон?
Тогда, в зоопарке, я не сделала ни одной фотографии красной панды, сказав, что мне достаточно сохранить это в памяти.
Наверняка у него накопились и другие подозрения. Что я не взяла сумку. Что спустила все деньги на чуррос и «олений латте».
Я даже не пыталась отшутиться или списать всё на прихоть. С Аки-куном это не пройдёт.
— Ты очень внимательно за мной наблюдаешь, Аки-кун.
— Потому что это ты, Нао.
— ...Я тоже внимательно за тобой наблюдаю.
Я прижалась щекой к стеклу. Пока мы смотрели друг на друга, земля медленно уходила вниз. Вопли с американских горок таяли в воздухе.
— После школьной поездки ты избегал моего взгляда. Почти перестал улыбаться. Поэтому сегодня... я была так рада вновь увидеть твою улыбку. Я не решалась подойти, но костюм Санты стал отличным поводом. Пусть мне и было ужасно стыдно.
Как бы тепло я ни улыбалась, лицо Аки-куна оставалось каменным.
Пока холодный воздух не сковал кабинку окончательно, я выпрямилась и сменила тему:
— Что ты собираешься делать дальше, Аки-кун?
Он безошибочно уловил скрытый смысл моего туманного вопроса.
— Шуя пока не в том состоянии, чтобы обсуждать подобное. Даже после Киото мы почти не разговаривали. Думаю, у него уходят все силы просто на то, чтобы ходить в школу.
— Вот как. Понятно.
Вполне ожидаемо. Санада-кун до сих пор иногда отправляет Аки-куна вместо себя. Ему, в отличие от Сунао, всё ещё нужна реплика.
Да, в отличие от Сунао.
— ...А ты, Нао?
— Я...
Пока решимость не испарилась, я прямо посмотрела ему в глаза. Это продолжение тех самых слов, которые я проглотила в день, когда Аки-кун схватил меня за руку.
— Я вернусь внутрь Сунао.
Банальная история. Главный герой сливается с фальшивой копией — и всё заканчивается хэппи-эндом. Идеальный финал для оригинала. А ведь тогда именно я остановила Аки-куна, готового исчезнуть.
В кабинке повисло пугающее, ледяное молчание.
Когда мы приблизились к самой вершине, Аки-кун заговорил:
— Ты выбрала Айкаву, а не меня?
Свет ударил в спину Аки-куна, пряча в глубокой тени его лицо и фигуру, пока он монотонно, без всякого выражения ронял эти слова.
Мне так хотелось протянуть руку и удержать его, пока он не исчез во тьме окончательно. Даже зная, что не имею на это права.
— Ты ведь сама говорила, Нао.
В тишине звучал лишь его низкий, безжизненный голос.
Если бы он упрекал меня, если бы кричал с презрением — мне было бы куда легче дышать.
— Что я был рождён ради встречи с тобой.
Грудь пронзило болью, словно в сердце вбили кол. Я до крови прикусила губу.
Я ни на секунду не забывала об этом. И сейчас отчётливо помнила тот день. Да и не только его. Я помнила каждое мгновение рядом с Аки-куном.
Но я...
— Прости. Я выбираю Сунао.
— ...Почему?
— Потому что жить дальше, делая вид, что ничего не случилось, пока я забрала у Сунао её доброту... я так не могу.
Вымученная улыбка жалко дрогнула на губах.
Глядя на меня — окаменевшую, запутавшуюся в собственных чувствах, — Аки-кун затаил дыхание.
— Понимаешь, Аки-кун... Сунао всегда так больно. Снова и снова она спрашивает меня, проверяет каждый свой шаг. Не ошиблась ли? Не была ли слишком резкой? Я... я больше не могу на это смотреть.
Голос сорвался, и я еле выдавила:
— Если ничего не сделать, она так и будет мучиться. Просто разобьётся вдребезги...
Пока всё остаётся как есть, Сунао продолжит сверять свои чувства по мне. Глядя на неё, мне хочется упасть на колени и молить о прощении.
А ведь я кричала, что ничего у неё не забирала! Бросалась словами, строила из себя жертву: «Да что я такого сделала?». Теперь от собственной бестактности в тот день сердце сжимается от гнева.
Что чувствовала Сунао тогда? А потом?
Что на самом деле творилось у неё на душе, когда она звала меня по имени — Нао?
На глаза навернулись слёзы, а по спине пробежал ледяной мороз. Тело не слушалось, дышать стало тяжело, и я крепко сжала ткань на груди.
— То, что здесь, внутри — это чувства Сунао. Такие добрые, тёплые и важные. Я... понимаю это. И обязана их вернуть. Я не имею права забрать их себе. Украсть их и стать счастливой рядом с тобой... я просто не могу.
Лицо Аки-куна исказилось, словно он вот-вот разрыдается.
Мне не нужны слова, чтобы всё понять. В глубине души он чувствует то же самое.
Переживает за Санаду-куна, который отчаянно цепляется за жизнь. Тревожится за него. Больше всего на свете боится того дня, когда оригинал сломается.
Ведь в сердце Аки-куна хранится самое ценное — те крохи мужества, от которых отказался Санада-кун, бросив школу.
— Тогда скажи мне. Как в тот раз.
Плечи Аки-куна дрожали. Я до боли жалела, что не могу сесть рядом и обнять его.
— Скажи: «Давай исчезнем вместе. Превратимся в морскую пену». И тогда я...
— Нет. Я не скажу... Не могу сказать.
Я не поддалась на его мольбы.
— Разве нынешнему Санаде-куну ты больше не нужен, Аки-кун? Заставлять его страдать ради наших эгоистичных желаний... Это неправильно.
Он сам недавно говорил об этом. У Сунао и Санады-куна разный темп. Я не могу силой толкать в спину того, кто только-только встал на ноги и делает первые шаги.
— Тогда что же делать мне?
Голос, полный невыносимой боли.
Опустив голову, я бессильно сжала кулаки на коленях.
— ...Прости. Я не знаю.
Но во мне не было ни капли трагизма. Никто меня не заставлял. Мной не помыкала злая судьба, и я не оплакивала свою участь.
— Не знаю, но чувствую... Мой единственный правильный ответ — это вернуться.
Я всё решила сама... И причиной, по которой я смогла сделать этот шаг, был тот, кто сидел передо мной.
Я заставила себя улыбнуться.
Пусть я не умею смеяться так же звонко и беззаботно, как Крамбон[1], но всё же…
[1]: Крамбон — персонаж из сказки Миядзавы Кэндзи «Дикая груша» (яп. やまなし), который «звонко и весело смеётся».
— Знаешь, всё это благодаря тебе, Аки-кун. До встречи с тобой я была абсолютно пустой. Во мне не было ничего. Ты наполнил мою жизнь смыслом.
— Прекрати... Я не хочу этого слышать.
Аки-кун слабо покачал головой. Но я не могла замолчать.
Это наш последний разговор. Мои прощальные слова. Поэтому я хотела улыбаться, открыв ему сердце до самого конца.
Гондола поднималась всё выше, словно увозя нас туда, где никто не сможет до нас дотянуться.
Как же здорово было бы сбежать вдвоём на самый край света.
Но рано или поздно придётся вернуться на землю. На американских горках, на карусели — везде одно и то же. Каким бы сказочным ни казался этот мир, это лишь парк развлечений, и чудеса здесь имеют свой финал.
Поэтому я должна сказать это прямо сейчас.
— Аки-кун. Спасибо, что полюбил меня. Спасибо за зоопарк, фестивали, кино, океанариум, школьный праздник, горячие источники, ферму и этот парк. Спасибо, что спас меня из моря. И спасибо... что стал моим парнем.
Пейзажи за окном больше не имели значения. От одних лишь воспоминаний в груди разливалось обжигающее тепло.
Я — лишь реплика, созданная для замены оригинала. Но Аки-кун показал мне целый мир. Простые, повседневные радости, привычные для обычных людей, заполнили мою пустоту до краёв. Сделали меня мной.
Он был моим первым и последним.
— Я люблю тебя, Аки-кун.
Я долго ломала голову, как подобрать правильные слова, чтобы мои чувства точно дошли до него.
Чтобы не жалеть, не сомневаться, не бояться. Как передать всю эту нежность?
— Я всегда-всегда... любила тебя больше всех на свете, Аки-кун.
Оказалось, самые простые слова точнее всего отражали истину.
— И раньше, и сегодня — всё было особенным, как в чудесном сне. Рядом с тобой или вдали от тебя — я счастлива. Счастлива до слёз, до перехваченного дыхания. Это всё подарил мне ты. Поэтому со мной всё в порядке.
Я передразнила его коронную фразу, и губы сами растянулись в улыбке.
Но Аки-кун срывающимся голосом отверг мою улыбку:
— Это совсем не так.
Его лицо блестело от слёз. Они безостановочно текли по щекам и капали с подбородка. Даже не пытаясь их вытереть, Аки-кун выдавил:
— Весна, лето, осень, зима... Они ведь разные. Зоопарк летом и зоопарк зимой — совсем не одно и то же. Погода, время суток, настроение красной панды, человек, с которым ты идёшь — от этого всё меняется!
Я вслушивалась в его сбивчивый шёпот, боясь пропустить хоть слово.
— Нужно сходить туда ещё сотню раз, иначе ничего не поймёшь! Не смей думать, что узнала всё с первой попытки... Не говори о счастье или о том, что ты наполнена! Не говори так, будто всё уже кончено!
Едва мы достигли вершины, мир вокруг содрогнулся: «бах!»
Гондола резко покачнулась — это я вскочила на ноги.
И прижалась к губам Аки-куна.
Мягкие, влажные, с солоноватым привкусом моря — это был наш первый поцелуй. Я вдруг поняла: Аки-кун прав. Не будь этих слёз, поцелуй оказался бы совсем иным на вкус. Ощущения, тепло, запах — всё было бы иначе.
Как же сильно я хотела узнать это «иначе».
— ...Почему?
Уголки его губ дрогнули, и он выдохнул это слово. Оно скользнуло по моей щеке и мягко растаяло в воздухе.
— Потому что это в последний раз.
Всего один раз, но мне до одури хотелось коснуться его губ. Поцеловать Аки-куна по-настоящему: не в нос, а в губы. Зная, что это всего лишь моя эгоистичная прихоть.
С натянутой улыбкой я отступила на шаг. И нажала кнопку вызова на телефоне Аки-куна, который всё это время сжимала в руке.
Пальцы дрожали, но позвонить по заранее открытому номеру оказалось легко.
На том конце ответили до того, как оборвался первый гудок. И прежде чем абонент успел проронить хоть слово, я выпалила:
— Быстрее сотри меня.
Краем глаза я заметила, как исказилось лицо Аки-куна. Он понял, кому я звоню.
— Сотри меня прямо сейчас! — пронзительно закричала я.
— Нет... — хрипло взмолился Аки-кун. — Нет. Прошу, не надо.
Он в отчаянии протянул ко мне руку.
— Нао. Исчезни.
Голос Сунао стёр меня из гондолы за миг до того, как его пальцы коснулись меня.
В следующее мгновение я очутилась в комнате Сунао.
— ...Кх.
Широко распахнув глаза, я тяжело хватала ртом воздух, словно после марафона. Ноги подкосились, и я рухнула на пол.
Эмоции не поспевали за скачком в пространстве. Промёрзшее до костей «я» никак не могло свыкнуться с теплом уютной спальни.
Раздался тихий шорох механического карандаша: «штрих-штрих».
Я подняла голову. Сунао сидела за столом, уткнувшись в учебник.
По моему крику в трубке она наверняка поняла, что ситуация была критической, но изо всех сил старалась сохранить лицо.
— К слову, костюм Санты я уже сняла.
Сунао искоса взглянула на меня. На ней по-прежнему было полосатое платье цвета хаки. Только волосы, стянутые утром в хвост, теперь свободно рассыпались по плечам.
Переведя дух, я кивнула:
— Знаю. Спасибо, Сунао.
При каждом призыве я материализуюсь ровно в той же одежде, что и оригинал. С головы до пят. Сегодня — от резинки для волос до сапожек. Даже спрятанный под платьем наряд Санты скопировался без труда.
А вот содержимое карманов или вещи в руках игнорируются — не считаются частью Сунао. Поэтому всё, что я привезла с собой в Хамамацу — пара купюр да горсть монет.
И те я успела потратить, так что после моего исчезновения в гондоле остался лишь чужой телефон.
Костюм Санты, спрятанный в камере хранения вместе с вещами Рит-чан, наверняка уже испарился. Ключ остался у неё, так что проблем не будет.
«Уходя, не оставляй следов». Благодаря Сунао мне удалось выполнить это правило безупречно.
Телефон на столе требовательно завибрировал, словно бросая мне упрёк.
Я поднялась и глянула на экран: как и ожидалось, звонил Аки-кун. Протянув руку из-за плеча Сунао, я сбросила вызов. Но он тут же набрал снова. Сглотнув горький ком вины, мне пришлось выключить аппарат.
Затихший мобильник я вернула Сунао.
— Так лучше?
— ...Да.
Я кивнула, хотя понятия не имела, правильно ли расставаться именно так. Но другого выхода просто не существовало. Я тяжело вздохнула, пытаясь убедить в этом хотя бы саму себя.
И, набрав в грудь воздуха, тихо произнесла:
— Прости, что заставила ждать ответа. Я возвращаюсь к тебе, Сунао.
Она наверняка предчувствовала этот разговор. И знала, каким будет мой выбор.
Скрип карандаша оборвался. Сунао развернулась в кресле. В её глазах читалось не удивление, а глубокая забота.
— ...Ты точно уверена?
Я без колебаний кивнула и опустилась на пушистый зимний ковёр. Развела руки в стороны, готовясь к объятиям.
— Я готова. Давай.
— Это как-то неловко...
Сунао помедлила, затем поднялась и опустилась передо мной на колени. Глубоко вдохнув, она решительно выдохнула:
— Ну, я начинаю.
Её руки робко обвили мою шею. Поначалу она неловко ёрзала, пытаясь устроиться поудобнее. Её дыхание щекотало кожу.
— Сунао, ты такая тёплая.
— ...Правда? У нас ведь одинаковая температура.
Наверное, так и есть. В комнате не было того леденящего холода, сковавшего гондолу.
Тело Сунао ощущалось таким худеньким, хрупким и беззащитным. Забавно: хоть я и позаимствовала её облик, в объятиях оригинала я чувствовала себя старшей сестрой.
Мягко обхватив её за спину, я вдруг заметила неладное.
— Сунао?..
Девушка мелко дрожала.
— Прости. Мне нельзя сейчас бояться.
Чего она боялась? Я и без слов всё прекрасно понимала. Сато-сан предупреждала: слияние двух половинок неизбежно приведёт к переменам. Характер, воспоминания, взгляд на мир... Изменится хоть малая деталь — и прежней Сунао больше не будет.
Куда исчезнет та девочка, что сейчас обнимает меня? От этих мыслей душу сковывал липкий страх.
— Всё будет хорошо, Сунао.
Я ободряюще похлопала её по спине: «хлоп-хлоп-хлоп».
— Впереди тебя ждёт столько всего интересного.
— ...Это что? Пророчество?
— Нет. Ни пророчество, ни предсказание. Скорее... моё заветное желание.
Бог, в которого я не верю, вряд ли прислушается к молитвам реплики. Как и Орихимэ с Санта-Клаусом. Но мне оставалось лишь молиться. Ведь больше всего на свете я хотела, чтобы Сунао обрела счастье.
— Конечно, впереди немало трудностей. Но ты справишься. У тебя есть Сато-сан и Рит-чан... А дома всегда ждут мама с папой. Ты не одна, Сунао.
Отныне она будет смотреть на мир своими ясными, как гладь озера, глазами. И как бы я ни хотела, я больше не смогу разделить с ней эти виды.
Острая игла сожаления кольнула сердце. В ту же секунду кончики пальцев стали прозрачными. Ладони, запястья, руки, плечи... Моё тело начало таять, а вместе с ним испарялись и последние силы.
Прямо как на мосту Тогэцукё. Ещё пара минут в её объятиях — и я окончательно растворюсь. Словно мимолётная морская пена, затерявшаяся в волнах... я вернусь к своему истоку. Мелькнула мысль: возможно, я и так слишком задержалась.
Наверное, суть реплики — исполнить одно-единственное желание. Лишь раз за свою короткую жизнь. Принять на себя боль оригинала, раздавленного между идеалом и реальностью, а затем исчезнуть без следа. В этом и крылось наше истинное предназначение.
Воспоминания Сунао доходили до меня лишь смутными обрывками, ведь я была всего лишь одноразовым инструментом. Мы не созданы для того, чтобы вечно служить удобной заменой.
Сквозь навалившуюся дремоту и свинцовую усталость я с трудом пошевелила губами:
— Всё хорошо, Сунао. Оставайся той девочкой, которая любит солёный Pretz, а не сладкий Pocky.
Дрожь в плечах Сунао усилилась.
Сознание стремительно угасало, язык заплетался. Я прижалась к её плечу, отчаянно надеясь, что эти слова достигнут цели:
— И не заставляй себя говорить «сита-бэро» вместо «сита-бэра»...[2]
[2]: «Сита-бэра» и «сита-бэро» — диалектные формы слова «язык» (яп. 舌) в разных регионах Японии.
Ещё на фестивале, когда мы с Аки-куном ели строганый лёд и болтали о диалектах, мне показалось это странным. Привычки детства не искоренить так просто. Сунао всегда была ближе к маме. Но она упрямо копировала отцовское «сита-бэро», ломая собственную речь. Наверняка и во многом другом она постоянно переступала через себя, подавляя свои истинные порывы.
Сунао, отчаянно пытавшаяся отгородиться от собственных чувств. Сунао с дырой в сердце. Моя бедная девочка.
Я молилась, чтобы рухнули хотя бы те невидимые оковы, что приносили ей столько боли.
— А ещё, знаешь...
Забыла ли я сказать что-то важное? Мысли путались, ускользая в темноту. Тяжёлый сон окутал меня шёлковым коконом, и моё «я» окончательно растворилось в воздухе.
Сунао прижалась к моей щеке и что-то шепнула на ухо:
— …
Тающее тело даже не ощутило щекотки от её дыхания.
Сознание тихо и безропотно погрузилось в небытие.