На следующее утро, встав пораньше и позавтракав, мы все вместе поработали в поле.
Выкопав картошку и выполов сорняки, мы собирались вернуться на станцию Фудзиномия, но Таэко-сан и остальные с улыбкой предложили остаться ещё на ночь. После обеда нас свозили на машине к озеру Тануки и Великому святилищу Фудзисан Хонгу Сэнгэн.
Второй день школьной поездки пролетел незаметно, и наступил вечер.
По возвращении Ютака-сан ушёл раздавать овощи знакомым, а мы вчетвером неспешно пили чай в гостиной.
Рядом с чашками гордо красовались куса-дайфуку[1], купленные в лавке сладостей. Вдыхая свежий аромат полыни, я за обе щеки уплетала упругое лакомство.
[1]: Куса-дайфуку — традиционная японская сладость из рисового теста с добавлением полыни и начинкой из сладкой бобовой пасты.
И тут, будничным тоном, каким обычно спрашивают о завтрашней погоде, Таэко-сан произнесла:
— Нао-чан, и ты, Аки-кун. Будете жить с нами в этом доме?
Слова прозвучали слишком неожиданно.
Глядя на нас, застывших от изумления, Таэко-сан виновато произнесла:
— Извините. Просто я случайно услышала ваш вчерашний разговор.
— А...
За раздвижными дверьми стояла тишина, поэтому никто ничего не заметил. Но на самом деле в тот момент они оба всё ещё находились в гостиной.
Таэко-сан, разрезав маленький аппетитный куса-дайфуку на четыре части и бережно отправляя кусочки в рот, выглядела спокойнее, чем вчера. Слегка улыбаясь, она медленно и тщательно подбирала слова, и её профиль казался таким нежным.
— Возможно, я лезу не в своё дело, но не могу бросить вас на произвол судьбы. Ютака-сан тоже так считает. Я смею так говорить лишь потому, что у нас была Рё-чан... Пока вы живы, всё как-нибудь образуется.
Пока живы.
— Да, — повторила Таэко-сан, словно убеждая саму себя, а затем чуть смущённо улыбнулась. — Простите, у вас, наверное, свои обстоятельства. Я не требую ответа прямо сейчас. Просто не забывайте, вы оба, что у вас есть и такой вариант.
— ...Спасибо вам большое, Таэко-сан, — тихо поблагодарила я.
Аки-кун тоже склонил голову.
Не глядя друг на друга, мы взяли оставшиеся дайфуку. Мы и подумать не могли, что существует подобный путь.
Что, если бы Таэко-сан и Ютака-сан приютили нас с Аки-куном, и мы остались бы жить в этом доме?
Потекли бы такие же мирные дни, как сегодня. Копаться в огороде, иногда всем вместе ходить куда-нибудь на прогулку, ужинать, желать друг другу спокойной ночи, забираться в футон и с нетерпением ждать завтрашнего дня. Эта повседневность стала бы чем-то само собой разумеющимся.
Как здорово было бы так жить. Как счастливы мы бы стали. Дни, о которых я столько раз страстно мечтала, вдруг обрели форму и предстали перед моими глазами.
В этот момент Таэко-сан оперлась о подлокотник дзаису[2], поднялась и с тоской пробормотала:
[2]: Дзаису — традиционный японский стул без ножек, со спинкой.
— Как ни крути, а с другими «вами» вам не ужиться.
— ...А?
Я словно очнулась ото сна и невольно переспросила.
— Я ненадолго отойду к соседям. Вернусь где-то через полчаса.
Кажется, Таэко-сан меня не расслышала. Она всё так же тепло улыбнулась и вышла из гостиной. Ошеломлённо проводив её взглядом, я прокручивала сказанные ею слова в голове.
К чему это? В её недавних словах крылся сильный диссонанс. Словно так поступить было абсолютно невозможно, словно я знала это с самого начала...
Вдруг зазвонил чей-то смартфон, и я вздрогнула всем телом.
Аки-кун достал телефон из кармана, взглянул на экран и нахмурился:
— От Айкавы.
«Сунао?»
Коснувшись экрана, Аки-кун сразу включил громкую связь.
— Да.
— ...Это я.
Из динамика раздался голос, вне всяких сомнений принадлежавший Сунао. На заднем фоне шумели люди, хотя разобрать слова было невозможно.
Сидевший рядом Мотидзуки-сэмпай так и замер с палочкой куромодзи[3] в зубах — вероятно, потому, что этот голос... а точнее, голос из динамика, звучал точь-в-точь как мой. Даже зная историю об оригиналах и репликах, я прекрасно понимала его удивление.
[3]: Куромодзи — традиционная деревянная палочка-зубочистка, используемая для поедания японских сладостей.
Сказать по правде, я и сама никогда не видела, чтобы Аки-кун и Санада-кун стояли бок о бок. Как и мы с Сунао.
Почему-то в ушах снова зазвучали брошенные Таэко-сан слова.
«Как ни крути, а с другими "вами" вам не ужиться...»
— Вы всё ещё в Фудзиномии? Нао тоже с тобой?
Аки-кун посмотрел на меня. Заметив, что я молчу, он коротко ответил:
— Да, со мной.
— Мне нужно кое о чём поговорить. Санада... Аки, могу я попросить вас обоих прямо сейчас приехать в Киото?
Мы с Аки-куном переглянулись. На ум приходило лишь одно: произошло нечто экстренное. В голосе Сунао не слышалось паники, но дело, похоже, не терпело отлагательств. Судя по всему, случилось что-то такое, что никак не могло подождать до завтрашнего вечера, когда мы вернёмся в Сидзуоку.
К тому же, судя по оговорке, рядом с Сунао наверняка находился Санада-кун.
— Подожди немного. Я сейчас перезвоню, — ответил Аки-кун и сбросил вызов. — Нао, что будем делать?
Обычно я бы сразу кивнула.
— Я не хочу ехать.
И тем не менее, я ответила чётко и ясно.
Оригинал зовёт, а я отказываюсь — наверное, из-за этого я кажусь никудышной репликой. Будь это экзамен, мне бы влепили штамп о провале.
Но я не хочу ехать ни в какое Киото.
Я хочу остаться здесь. Хочу жить, закрывая глаза на всё неприятное. Ведь даже Таэко-сан сказала, что мы можем остаться.
Я беззвучно кричала об этом, но в чёрных глазах Аки-куна не мелькнуло ни тени сомнения. Он совершенно не походил на меня, капризничающую словно ребёнок.
И всё же, цепляясь за слабую надежду, я спросила:
— А ты, Аки-кун? Что будешь делать?
— Если Шуя зовёт, я хочу откликнуться. Поэтому поеду один.
Как и ожидалось, Аки-кун ответил предельно спокойно. Как он умудряется принимать подобные решения? На душе у него наверняка скребли те же кошки, но он почему-то не колебался. От этого становилось досадно, однако я с самого начала знала правду.
Аки-куну так же, как и мне, а может, и ещё сильнее, было тревожно и страшно, просто он не пытался сбежать.
Значит, и мне нужно решиться. На самом деле я понимала: если не взгляну проблеме в лицо, то когда-нибудь пожалею об этом.
— ...Нет. Я тоже поеду.
Аки-кун посмотрел мне в глаза. Такой проницательный человек, как он, наверняка раскусил, что я иду против собственной воли. И всё же, когда я кивнула, показывая, что со мной всё в порядке, он, кажется, смирился.
Аки-кун повернулся к Мотидзуки-сэмпаю, который как раз сложил руки перед пустой тарелочкой:
— В общем, Мотидзуки-сэмпай. Мы прямо сейчас отправляемся в Киото.
— ...А? В Киото? — Мотидзуки-сэмпай широко распахнул глаза и издал нелепый возглас.
Он ведь тоже слышал голос из телефона, но, видимо, ничего не понял. Я решила всё объяснить.
— Мы с Аки-куном срочно уезжаем в Киото. Здесь останется наша с ним одежда и вещи. Сэмпай, мы будем очень признательны, если вы сложите их в корзину для белья.
— Заранее спасибо, — добавил Аки-кун и, улучив момент, тоже поклонился.
Мотидзуки-сэмпай же вдруг схватился за голову, будто у него началась мигрень, и замахал руками:
— ...Нет, подождите-подождите.
Я сразу всё поняла.
— Знаю, о чём вы. Уехать в Киото и не оплатить проезд — это никуда не годится, верно?
— Нет, я вообще не об этом! И возмущаюсь сейчас вовсе не как работник железной дороги!
Тогда в чём же дело? Я непонимающе склонила голову набок, а щёки Мотидзуки-сэмпая слегка покраснели.
— До вас вообще доходит? Я ведь парень! Трогать одежду и бельё, которое носила кохай-девушка... это, ну, по многим причинам сомнительно с моральной точки зрения!
То ли из-за того, что я тупо хлопала глазами, Мотидзуки-сэмпай следом повернулся к Аки-куну:
— Аки, а тебя это устраивает?! Другой парень будет таскать бельё твоей девушки! Мало ли, я могу чисто случайно, ну, коснуться его!
— Эм...
Однако реакция Аки-куна оказалась такой же вялой:
— Это же вы, Мотидзуки-сэмпай.
— Угу. Это же Мотидзуки-сэмпай, — поддакнула я.
Мотидзуки-сэмпай бессильно вздохнул.
— Надо полагать, это значит... что вы мне доверяете, да?
Мы с Аки-куном дружно закивали.
Мотидзуки-сэмпай с немым укором переводил взгляд с меня на Аки-куна, но дальнейшие возмущения, кажется, проглотил.
— А-а, чёрт, ладно! Я сам всё объясню Таэко-сан и остальным, так что давайте, идите уже.
— Спасибо вам огромное!
— Вы ведь скоро вернётесь, да?
— Ну... — замялась я.
Вчера вечером мы вкратце рассказали ему, как устроены реплики, но этого, видимо, оказалось недостаточно. У самого Мотидзуки-сэмпая реплики не было, так что его непонимание было вполне естественным.
— ...Мы не сможем вернуться. Если нас зовут в Киото, то на этом всё. Это билет в один конец.
Сэмпай озадаченно склонил голову.
— Тогда что делать с вашими вещами?
— Может, вы заберёте их с собой в Сидзуоку, Мотидзуки-сэмпай...
— Я?! Багаж за троих?!
— Эм... Когда Сунао закончит со своими делами, мы ещё свяжемся с вами...
То ли поразившись полному отсутствию у нас какого-либо плана, сэмпай на миг потерял дар речи. Однако, яростно почесав затылок, он бросил:
— Для начала тащите корзину для белья из раздевалки! Так мне почти не придётся ни к чему прикасаться!
— Поняла!
Когда я пулей метнулась в раздевалку и вернулась с корзиной, Аки-кун уже звонил Сунао.
Она ответила ещё до того, как пошли гудки. Должно быть, Сунао всё это время сидела с телефоном в руках и ждала.
— Вы всё обсудили? Всё в порядке?
— Да, всё в порядке.
Когда я, стоя рядом с Аки-куном, ответила прямо в трубку, Сунао тихо вдохнула.
Этот звук гулким эхом отозвался в моих ушах.
— Нао, исчезни.
Когда меня позовут в следующий раз, я буду уже в Киото.
◇◇◇
— ...А?
Открыв глаза, я первым делом ошеломлённо ахнула.
Мой взгляд был прикован не к стоявшей передо мной Сунао, а к расстилавшемуся за ней пейзажу.
Вечернее небо затянули тонкие облака. Очертания гор окрасились в тоскливый багровый цвет.
Над рекой Кацура, неспешно несущей свои воды между Сагано и Арасиямой, раскинулся мост Тогэцукё. Я стояла на берегу, откуда открывался вид на этот мост и горы, пестреющие осенней листвой.
Даже отсюда на фоне заката чётко выделялись фигуры людей, переходящих Тогэцукё. Иностранцы в кимоно. Мать, бегущая за сыновьями. Весело хлопающие в ладоши школьники на экскурсии.
Мальчик, неспешно крутящий педали велосипеда, наверняка живущий где-то поблизости. По мосту проезжали автобусы и легковые автомобили. Хотя Тогэцукё — типичная туристическая достопримечательность Арасиямы, для местных жителей он служит ещё и жизненно важной дорогой.
Любуясь этим пейзажем, я словно опомнилась и слегка поёжилась. Возможно, из-за завывающего ветра, от которого нельзя было укрыться на открытом берегу, в расположенном в низине Киото оказалось холоднее, чем я ожидала. Дыхание настоящей зимы ощущалось здесь куда сильнее, чем в Сидзуоке.
— Холодно?
Сунао, отступившая на шаг, словно уступая мне прекрасный вид, склонила голову набок. Причина моего озноба крылась не только в холодном воздухе, но и в нынешнем наряде Сунао.
Стоящая передо мной Сунао напоминала очаровательного снежного кролика. Кимоно цвета унохана[4] с изящным узором из камелий перехватывал элегантный тёмно-синий пояс оби. Именно благодаря простоте узора её правильные черты лица и гордая осанка бросались в глаза ещё сильнее.
[4]: Цвет унохана — белый цвет, напоминающий цветы дейции.
Её длинные блестящие волосы были заплетены по бокам в косы, искусно перекручены и собраны на затылке. Обратившись к воспоминаниям всего несколько часов давности, я поняла: облачиться в кимоно и сделать причёску ей помогли в пункте проката.
Опустив взгляд на шею, укутанную в пушистый мех, я обнаружила, что, конечно же, одета точно так же. Стало ясно, почему у меня так окоченели руки и ноги.
Лишь ступням, обутым в таби[5] и дзори[6], было странно привычно. Вспомнив дни, когда я с утра до ночи пропадала на театральных репетициях, я покачала головой:
— Всё в по-о-орядке. Думаю, скоро привыкну.
[5]: Таби — традиционные японские носки с разделённым большим пальцем.
[6]: Дзори — традиционная японская обувь, плоские сандалии.
Под кимоно скрывалось тёплое нижнее бельё, а на животе и спине, похоже, прятались грелки. Защита от холода оказалась идеальной.
— Вот как, — кивнула Сунао. Чуть поодаль за ней стояли Санада-кун и Аки-кун.
Оба парня тоже облачились в кимоно. Тускло-коричневая, с сильным серым отливом ткань на первый взгляд казалась скромной, но контрастный золотисто-коричневый оби бросался в глаза и создавал впечатление привычной, обжитой одежды. Спокойное чёрное хаори[7] выглядело тёплым.
[7]: Хаори — традиционная японская куртка, надеваемая поверх кимоно.
Я сдержанно посмотрела на Санаду-куна. На юношу, который не просто походил на Аки-куна, а, естественно, обладал абсолютно такой же внешностью.
До сих пор Аки-кун жил, ни разу не подвергаясь стиранию. Раньше он шутил: «Если меня сотрут, а потом позовут снова, я стану пухляшом», но я с облегчением отметила, что внешних различий почти не наблюдалось. Внезапно растолстей Аки-кун — не скажу, что моя любовь длиной в сто лет мгновенно остыла бы, но я бы не на шутку встревожилась.
И всё же, помимо идентичного телосложения и коротко остриженных ногтей, в глаза бросалось одно явное отличие — длина волос.
Санада-кун, должно быть, недавно подстригся. Его причёска почти не изменилась, но чёлка оказалась самую малость короче, чем у Аки-куна. К этим исчезнувшим неизвестно куда миллиметрам волос мне хотелось бы прикасаться подольше.
Но теперь, когда они стояли рядом, было совершенно очевидно, кто здесь Аки-кун, а кто — Санада-кун.
Санада-кун выглядел каким-то робким и беспокойным. Он то и дело поглядывал на Сунао и Аки-куна, а в мою сторону даже не пытался смотреть.
Сунао бросила взгляд на Санаду-куна и спросила:
— Санада, ты ещё нет?
— А? — на лице Санады-куна отразилась растерянность.
— Ну ладно, неважно.
Сунао, похоже, пришла к какому-то собственному выводу.
Не поняв смысла этого короткого обмена фразами, я снова посмотрела на Сунао. Красиво наряженную Сунао. У неё, самой прекрасной девушки на свете, я тихо спросила:
— Сунао. Поездка весёлая?
В глубине души я ожидала, что она, как обычно, ответит: «Скука смертная».
— Как видишь, наслаждаюсь в полной мере, — Сунао взмахнула рукавами кимоно.
В левой руке она держала простую сумочку с застёжкой-фермуаром — белый фон украшал узор сангудзуси[8]. Когда мы выходили из дома, этой вещи у неё не было, значит, она одолжила сумочку вместе с кимоно в пункте проката.
[8]: Сангудзуси — традиционный японский узор из трёх коротких прерывающихся линий.
Не зная, что ответить, я промолчала.
Сегодня в Сунао что-то неуловимо отличалось от привычного. Возможно, из-за волнения, вызванного этим фактом, я не могла чётко проследить её воспоминания до момента переодевания в кимоно.
— Присядем для начала?
Сунао как ни в чём не бывало опустилась на каменный уступ у берега.
Последовав её примеру, Санада-кун, сохраняя дистанцию и растерянно моргая, сел на корточки. Рядом с ним опустился и Аки-кун. Я решила молча составить им компанию.
— Я не просто так вас внезапно позвала. Хочу кое-что показать Нао.
— ...Угу.
Я кивнула, издав звук, похожий на вздох. По правде говоря, мне даже кивать было лень.
Дело не только в нынешнем ноябре. Я думала об этом ещё с конца сентября.
Чего вообще добивается Сунао? То заставляла меня какое-то время ходить вместо неё в школу, то теперь заявляет, что отныне будет ходить туда сама каждый день.
Стоило спросить о причине, она отмалчивалась. Эгоистичный, капризный и своевольный оригинал просто помыкал мною как хотел.
Во мне клокотало чувство, близкое к слепой ярости. И я ничего не могла поделать с желанием раз за разом срываться на Сунао.
Не замечая, что я сыта её выходками по горло, Сунао ловко управлялась со смартфоном тонкими белыми пальцами.
— Недавно пришли результаты общего пробного экзамена, который я сдавала перед поездкой.
Я на всякий случай взяла протянутый мне телефон.
Я знала: за неделю до школьной поездки Сунао сдавала дома пробный экзамен. Классный руководитель объявил, что это необязательно, но ученикам, желающим поступить в университет, стоит сдать его в индивидуальном порядке. Поговорив с мамой и получив разрешение, Сунао прошла непривычную процедуру регистрации и оплатила взнос.
Она сдавала три предмета: английский язык, математику и японский язык. За каждый можно было получить максимум сто баллов. Пожертвовав целым драгоценным воскресеньем, Сунао написала онлайн-экзамен.
На экране смартфона отображалась большая безликая кнопка с надписью «Проверить результаты». Раз уж на то пошло, достаточно было одного касания, чтобы увидеть баллы Сунао.
Но почему это должна делать я?
В замешательстве я посмотрела на неё. Сунао наверняка заметила мой взгляд, но лишь сдвинула тонкие брови, безотрывно глядя на течение реки Кацура. Выбившиеся пряди волос смотрящей на воду девушки просвечивали в лучах заходящего солнца и сияли золотом.
— Я не хотела, чтобы Нао узнала всё раньше времени... поэтому не стала проверять ответы сама и ещё не видела результатов своими глазами.
— Мне можно посмотреть первой?
— Можно.
Раз уж она позволила, ничего не оставалось, кроме как взглянуть.
Поколебавшись, я нажала на кнопку. Экран мгновенно залило белым светом.
Даже не прокручивая страницу, баллы по всем трём предметам можно было увидеть с первого взгляда.
Не выказывая раздражения из-за моего молчания, Сунао медленно спросила:
— Сколько баллов по каждому?
Внимательно проверив цифры, чтобы не ошибиться, я зачитала вслух:
— Английский — сорок четыре балла, математика — пятьдесят два. Японский — шестьдесят два.
Объективно говоря, результаты трудно было назвать выдающимися. В столбце оценок справа не оказалось ни одной «A» или «S».
Но я-то знала правду.
Сунао плохо давалась учёба. Чтобы набрать даже такие баллы, ей пришлось вложить немало сил.
За тот месяц, пока я ходила в школу вместо неё, Сунао запиралась в комнате и целыми днями зубрила. Натыкаясь на непонятное, спрашивала меня. Ошибаясь, в сердцах сминала страницы тетради, но упорно решала одни и те же задачи снова и снова.
Скосив глаза, я увидела, как на маленьком профиле Сунао отразилась сложная смесь эмоций — облегчение пополам с разочарованием. И всё же, поймав мой взгляд, она гордо выпятила грудь, всем своим видом говоря: «Ну как?».
То, что она при этом слегка запыхалась, возможно, объяснялось туго впившимися завязками кимоно.
— Ну как? Я ведь тоже могу, если постараюсь, верно?
Спустя пару мгновений Сунао опустила глаза и тяжело вздохнула:
— ...Хотя тут нечем хвастаться. Вышло совсем паршиво, хуже, чем я думала.
— Это не так, — я покачала головой, подавшись вперёд.
Пусть кто угодно смеётся над ней, но я-то понимала, насколько Сунао потрясающая. Я ни за что не обесценила бы её старания, которые определённо начинали приносить плоды.
— Сунао, ты ведь всегда ворон считала на уроках, глазела в окно или теребила волосы. И то, что за такой короткий срок ты смогла так поднять свои баллы — это правда, правда очень круто!
Выслушав эту сбивчивую тираду, Сунао обиженно надула губы:
— Эй, по-твоему, это похвала?
Конечно же.
Сунао всем своим видом показывала, что моим словам грош цена, но затем, словно сдавшись, сменила тему:
— Помнишь, что я сказала на неделе после фестиваля Сэйрё?
— ...Да.
Я не могла забыть. Те слова Сунао бросила мне, когда я уже устала плакать.
Оперевшись руками о камень, Сунао неспешно поднялась. Я пристально смотрела на её выпрямленную спину.
— И в дни экзаменов, и в дни, когда всё лень, каждый день, всё время. Отныне я решила больше не убегать и изо всех сил... стараться быть собой.
Лицо Сунао, произносившей эти слова — истинный смысл её обещания, — раскраснелось, скорее всего, от напряжения.
— Я вложила в пробный экзамен все свои нынешние силы. Попыталась подбодрить друга, который не мог ходить в школу, сказав: «Не переживай, ведь у тебя есть я». По будням ходила на уроки без пропусков, веселилась в школьной поездке и за эти два дня побывала во многих местах... Потому что подумала, что прежняя я наверняка поступила бы именно так.
Запинаясь, Сунао продолжала свой рассказ. Санада-кун остолбенел — возможно, от удивления, что его назвали другом.
Нахмурив брови, с такой искренностью, что больно было смотреть, Сунао закончила:
— Отныне я перестану сваливать на Нао всю грязную и тяжёлую работу. По крайней мере, в этот раз я хотела доказать это... вот. Ха-а... — бессильно выдохнула Сунао.
Её лоб покрылся испариной, горло мелко дрожало. Голос звучал так тихо, что слова едва можно было разобрать.
А я, выслушав её неуклюжее признание, с запозданием поднялась на ноги и рассмеялась. Я просто не сдержала горькой усмешки: «Что это ещё за глупости?».
Ведь и вправду...
— Тебя слишком сложно понять, Сунао.
Да, безусловно, я реплика Сунао.
Но я же не умею читать твои истинные чувства, спрятанные на самом дне сердца. Не могу угадать твои важные цели, твои заветные сокровенные мысли.
Именно потому, что я — реплика такой тебя.
— Тебя очень, очень сложно понять, Сунао.
С каждым произнесённым словом к горлу подступали слёзы.
Какая же она неуклюжая. Какая же невыносимая. Но я до безумия дорожила именно такой Сунао.
Глаза стоявшей напротив Сунао наполнились слезами. В этот миг мне показалось, что у нас совершенно одинаковое выражение лица.
— ...Прости, Нао. Прости.
Сунао нерешительно потянула ко мне руки. И я шагнула ей навстречу.
— Прости. За всё это время, правда, прости.
Под тихое «прости, прости», осыпающееся подобно звездопаду, я крепко обняла её в ответ.
Оказывается, я совершенно ничего о ней не знала.
Сунао шагнула вперёд. Вовсе не ради мести. Не из желания поиздеваться.
Сунао. Сунао, Сунао.
Она твёрдо решила прожить собственную жизнь. Своими силами.
Она держалась стойко, смело смотрела в будущее и бросала мне своё «Я пошла!» лишь для того, чтобы показать: она больше не убегает, она старается и просит меня стать свидетелем этого.
Я всё неправильно поняла. Я недооценивала Сунао. Я в корне неверно истолковала её решимость.
Почему же я не благословила её начинания? Почему не поддержала? Почему ни разу не нашла в себе сил сказать: «Удачного пути, постарайся»?
Наконец я смогла произнести в ответ лишь одно:
— Сунао, ты отлично постаралась.
— ...М-м.
Сунао смущённо опустила голову. Я тоже с запозданием попыталась обвить руками её спину.
Я только потянулась к ней, но окрик Аки-куна грубо вырвал меня из этого мечтательного оцепенения в реальность.
— Нао, твои пальцы...
Его голос неуверенно дрогнул.
Пальцы? Уловив в его тоне тревогу, я подняла голову.
И увидела, что мои пальцы стали прозрачными.
Пальцы обеих рук, которыми я так хотела обнять Сунао. От кончиков ногтей и до самых предплечий они медленно таяли в воздухе, и сквозь плоть отчётливо проступала увядшая зимняя трава.
— Что это?
На моё бесцветное бормотание никто не ответил. Никто не в силах был осознать происходящее.
Как и я. Я даже не могла закричать. Просто завороженно смотрела, как моё тело стремительно исчезает, гадая, что же, чёрт возьми, творится.
Не в силах сопротивляться, я теряла очертания, растворяясь прямо в воздухе.
Возможно, из-за абсолютной нереальности происходящего зрелище казалось пугающе красивым. Пока я завороженно следила за разрушением, пальцы, запястья, локти, плечи...
— Нао!
Аки-кун выкрикнул моё имя и вцепился в исчезающие плечи.
Словно насильно отрывая от Сунао, он резко рванул меня на себя. Мы вместе повалились на траву, и от жёсткого удара о землю я наконец пришла в себя.
Моё тело только что... начало исчезать?
Распахнув глаза так широко, что едва не порвались уголки, я попыталась поднять руки. Не вышло. Разрушение остановилось на полпути, не добравшись до шеи, но утраченные конечности не вернулись.
— Чт... а... а... а-а...
— Нао, всё хорошо. Нао!
От шока я даже не могла подняться, лишь хватала воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, пока руки Аки-куна судорожно сжимали мои плечи.
— Нао, всё хорошо. Всё хорошо, успокойся.
Аки-кун тоже явно ничего не понимал. Это выдавал его едва не срывающийся на плач голос.
И всё же его горячие ладони обнимали меня за плечи. Тепло рук Аки-куна. Тех самых рук, о которых я твердила себе, утопая в тёмном море и засыпая прошлой ночью: «С этими руками со мной всё будет в порядке». Сейчас они отчаянно удерживали меня в этом мире.
Я коротко и сдавленно застонала. Глотая слёзы, зажмурилась и попыталась силой воли собрать своё тающее тело воедино. Сцепила зубы и удержала саму себя, готовую вот-вот разлететься на тысячи осколков.
Дышать. Вдыхать кислород, выдыхать углекислый газ. Выполнять простейшие действия. Если не контролировать это осознанно, я попросту исчезну.
— ...Нао.
Прошло несколько секунд... или долгих минут.
Услышав голос Аки-куна, я распахнула глаза, затуманенные не то потом, не то слезами, и боязливо опустила взгляд.
Обе руки оказались на месте. Я могла свободно сжимать и разжимать пальцы, разглядывая розовые ногти. Сколько бы я ни моргала, вглядываясь в кожу, нигде ничего больше не просвечивало.
И всё же страх не отступал. Никто не гарантировал, что прямо сейчас не стали прозрачными мои собственные глаза.
Из сведённого спазмом горла я с трудом выдавила:
— Меня... видно?
— Видно.
— Я ведь здесь?
— Здесь. Тебя отлично видно.
Аки-кун кивал так яростно, что я испугалась, как бы у него не отвалилась голова.
Опираясь на Аки-куна, я медленно поднялась. Тело покрылось холодным потом. Речной ветер пробирал до костей — слишком реально, чтобы списать случившееся на дурной сон.
— ...Почему?
Как в кривом зеркале. Сунао, поднявшаяся на ноги с помощью Санады-куна, тоже застыла в шоке.
— Эй. Почему никто всё это время... не смотрит на нас? Нао ведь только что чуть не исчезла...
Не понимая, о чём она, я проследила за её взглядом.
Сквозь звон в ушах пробился оживлённый гул голосов. Подняв голову, я увидела толпу туристов, праздно шагающих по прогулочной дорожке вдоль реки.
Если вдуматься, зачем Сунао и Санада-кун вытащили нас в такое людное место? Ведь вокруг полно безопасных вариантов вроде гостиничного номера или комнаты для караоке.
Мы с Сунао никогда не гуляли вдвоём там, где нас могли заметить посторонние. До сих пор наши встречи проходили исключительно в стенах её спальни. Сунао всегда вела себя предельно осторожно, следя за тем, чтобы ни семья, ни кто-либо чужой не застукал нас вместе.
Внезапно на нас сверху вниз взглянул какой-то незнакомец. Моё сердце ёкнуло.
Нас наверняка сравнят с Сунао. Нас разоблачат.
Однако люди, весело переговариваясь, беспечно проходили мимо, в упор не замечая моих страхов.
— ?..
Я нахмурилась. Что-то здесь не так.
Однояйцевые близнецы привлекают к себе внимание одним фактом своего существования. А уж если у них абсолютно одинаковые лица, рост, фигура и одежда — тем более.
Сунао в кимоно выглядела так ослепительно, что прохожие нет-нет да и оборачивались ей вслед, но ни в одном взгляде не читалось подозрения. Никто не видел ничего странного.
Нет. Дело не в этом. Какая-то жуткая, неправильная деталь не давала покоя.
Почему ни один из прохожих в упор не замечает нас с Аки-куном?
— Айкава-сан. Ты здесь?
От голоса, раздавшегося сбоку, я вздрогнула.
Хрустя гравием, к нам приближалась Сато-сан в грубых ботинках. Её короткие волосы украшали яркие заколки с цветами. Роскошное тёмно-фиолетовое кимоно с крупным узором цветущей сливы лишь подчёркивало её величественный образ.
Недоверчиво нахмурившись, Сунао коротко кивнула. Сато-сан заозиралась по сторонам, словно кого-то выискивая, а затем повернулась к Санаде-куну.
— А Санада-кун?
Он выдохнул. По его лицу читалось: «Ну наконец-то и обо мне вспомнили».
— Я здесь. Мы всё сделали и позвали их, но, похоже, Айкава тоже ничего не понимает. Стоит сбитая с толку.
— А? Кого позвали? Но ведь здесь никого...
Сунао недоумённо потрясла головой, окончательно запутавшись в происходящем.
Слушая этот нелепый разговор троих, я всё поняла.
Точнее, я давно уже обо всём догадалась. И потому, прежде чем этот невидимый клинок приставили к моему горлу, я сама озвучила приговор:
— Меня здесь нет.
Сунао и Аки-кун резко обернулись в мою сторону. Санада-кун и Сато-сан даже не шелохнулись.
Молясь, чтобы голос не сорвался, я повторила:
— Прямо сейчас... в мире Санады-куна, Сато-сан и всех остальных людей... нас с Аки-куном просто не существует, верно?
Нас нет. Нас никто не видит.
Услышав это, Сунао нахмурилась.
— ...В каком смысле?
Сато-сан, очевидно, уловив повисшее напряжение, сложила руки на груди и заговорила скороговоркой:
— Простите. Это я попросила Айкаву-сан и Санаду-куна позвать своих реплик в людное место. Причину я скрыла, так что не злитесь на них.
Сато-сан продолжила, глядя совершенно в пустоту:
— У меня самой в прошлом была реплика... Нет. Скорее, именно потому, что она у меня была, какая-то часть меня всё равно сомневалась в их существовании.
Эти слова отозвались эхом в воспоминаниях. Не в моих — в воспоминаниях Сунао о школьной поездке.
То, что она видела и слышала. Её новые открытия и озвученные догадки. Едва не захлёбываясь в лавине хлынувших чужих мыслей, я изо всех сил упёрлась ногами в землю.
Я отчаянно пыталась упорядочить их, словно перелистывая страницы книги. Тысяча врат тории, выстроенных как частокол палочек Pocky. Слова признания от парня. Заплаканные глаза. Жестяная банка кукурузного супа…
— Воображаемые друзья, диссоциативное расстройство идентичности... Можно подобрать с десяток терминов, чтобы описать ваше с Санадой-куном состояние, но ни один из них не отразит истину.
Сато-сан повернулась к Сунао.
— Айкава-сан, ты читала «Зубчатые колёса» Рюноскэ Акутагавы?
— ...Нет.
— Я так и думала.
Сато-сан серьёзно кивнула. Сунао, решив, что над ней издеваются, недовольно надулась.
— Но вот Нао-сан из литературного клуба, которая посоветовала мне повесть «Беги, Мелос!», наверняка с ней знакома. Как думаешь?
Словно в немой молитве, я медленно кивнула, но Сато-сан продолжала сверлить взглядом пустоту. Слова, которые она произносила, точь-в-точь совпадали с тем, что всплывало в моей памяти.
«Зубчатые колёса» — это повесть позднего периода творчества Рюноскэ Акутагавы. Главный герой «я», прообразом которого выступает сам автор, отправляется на свадебный банкет к знакомому и слышит жуткую историю о призраке в дождевике. Вскоре этот самый мужчина в дождевике начинает мерещиться ему повсюду. А когда герой узнает, что его зять погиб под колёсами поезда, зацепившись краем дождевика, его охватывает панический страх — не предвещает ли этот фантом его собственную смерть...
И там есть один крайне пугающий эпизод:
«Второго меня, так называемого у немцев доппельгангера, к счастью, я никогда не видел. Но жена К., ставшего в Америке киноактёром, видела моего двойника в коридорах Императорского театра. (Помню, как я был озадачен, когда она вдруг сказала мне: «Простите, мы с вами намедни так и не поздоровались».) И ныне покойный одноногий переводчик тоже видел второго меня в какой-то табачной лавке на Гиндзе»[9].
[9]: Цитата из перевода новеллы Рюноскэ Акутагавы «Зубчатые колёса». Doppelgänger (нем.) — двойник. Императорский театр — известный театр в Токио. Гиндза — престижный торговый район Токио.
— Суть в том, что очевидцы, встречавшие доппельгангера, никогда не видели в тот же момент оригинала. В мире, конечно, случаются исключения, но теперь уже не разберёшь, правдивы ли эти истории.
Все присутствующие удивлённо заморгали. Санада-кун заговорил, словно выражая общую мысль:
— Разве это не очевидно? Шум из-за доппельгангера поднимается именно потому, что оригинала поблизости нет.
— Но если человек всего один, неясно, кого именно они видели, так? Осознание странности приходит лишь потом, когда всё проверяют у оригинала.
— ...Верно.
— Пока реплики ходили в школу, вы, Айкава-сан и Санада-кун, точно сидели дома?
Прямой взгляд Сато-сан показался мне пугающим.
Каково же сейчас Сунао и Санаде-куну под этим пронзительным взором. Они явно напряглись: дело было не только в непривычных кимоно — их плечи и спины буквально окаменели.
— Кто-то третий видел вас вдвоём? Наблюдал за вами? Днём вам бы не поздоровилось, попадись вы на глаза знакомым, так что вы оба вообще не выходили из дома, да?
Тараторь она, засыпая нас вопросами, было бы ещё полбеды. Но Сато-сан сохраняла ледяное спокойствие. Она выкладывала факты так методично, словно загибала пальцы, и никто не мог вставить ни слова.
— Я слышала, после баскетбольного матча с Хаясэ-сэмпаем вы вчетвером говорили по телефону. Айкава-сан и Санада-кун сидели дома, а Нао-сан и Аки-кун находились в спортзале. Вы лишь слышали голоса друг друга... никто своими глазами не видел, кто стоял по ту сторону трубки, так?
До сих пор ни один человек не видел нас с Сунао вместе. Говоря языком Сато-сан, никто не наблюдал нас одновременно.
В середине сентября мы с Аки-куном ходили в кино. Сунао в это время ужинала с Рит-чан. Но и тогда суть не менялась: Рит-чан своими глазами не видела, как мы с Сунао стоим рядом.
— Тогда погоди. А как же случай с бывшим президентом студсовета, о котором Санада рассказывал вчера?
Сунао, утирая холодный пот со лба, бросила на Сато-сан острый, вызывающий взгляд.
— Мать запаниковала, увидев двух дочерей, а отец решил отвезти одну из них к бабушке с дедушкой. Получается, родители признали их обеих одновременно, так?
Горячо отстаивая эту мысль с пылающими щеками, Сунао словно защищала меня.
Но Сато-сан даже бровью не повела.
— Значит, история президента Моририн. Когда я её услышала, то сразу ощутила нестыковку. Даже если рядом появится ребёнок с точно таким же лицом, как у того, кого ты держишь за руку, разве можно от этого впасть в такую панику и слечь с болезнью... разве так бывает?
Сато-сан хладнокровно ударила в слабое место, о котором до сих пор никто даже не задумывался.
— Я, конечно, не слышала историю из первых уст, поэтому слово «невозможно» звучит слишком громко. Но, учитывая нынешнюю ситуацию, напрашивается куда более простое объяснение. Скорее всего... в тот момент мать вообще не видела Рё-сэмпай.
— Не видела?
Мой сдавленный шёпот не долетел до Сато-сан.
С трудом ворочая отяжелевшей головой, я попыталась взглянуть на ситуацию глазами её матери. Матери, у которой растёт дочь Судзуми. В мыслях её образ сам собой сливался с чертами матери Сунао.
— Утро перед театральным выступлением в садике. Пятилетняя президент Моририн подбегает сзади и заявляет: «Прости, Доппель-чан. Я всё-таки пойду с мамой в садик. Буду нормально выступать и сыграю мачеху. Так что подождёшь меня дома, Доппель-чан?»
Ощущение ладони, которую мать только что сжимала, внезапно тает. Дочь, только что стоявшая рядом, исчезает, а вместо неё появляется запыхавшаяся девочка и говорит с кем-то в пустоте.
Сразу понять происходящее невозможно. О чём бормочет этот ребёнок? Кому она всё это так усердно втолковывает?
А если присмотреться, то там, куда устремлён её взгляд, в воздухе застыла правая рука матери, всё ещё сжимающая невидимую ладонь. Рука, сохранившая лишь остатки детского тепла.
«Судзуми, что стряслось? Кто такая Доппель-чан?» — спрашивает мать. А дочь недоверчиво распахивает глаза: «Но ведь она прямо сейчас рядом с тобой, мам! Девочка с точно таким же лицом, как у меня. Вон же она».
Тело начинает бить крупная дрожь. Дочь сошла с ума. Этот ребёнок видит что-то жуткое. То, чего не должно существовать. В слезах мать звонит мужу и умоляет его срочно приехать с работы.
Сбитый с толку муж решает подыграть плачущей, упрямо твердящей своё дочери. «Да, она здесь, и правда есть ещё одна», — кивает он, открывая дверцу и усаживая невидимку на переднее сиденье. А затем терпеливо и доходчиво объясняет заплаканной малышке:
«Понимаешь, Судзуми, с этого дня вы с Доппель-чан больше не можете быть вместе. Но папа берёт ответственность на себя и отвезёт её к бабушке с дедушкой. Так что жди спокойно. И слушайся маму, хорошо? Договорились?»
Отец садится за руль, заводит мотор и вскоре слышит предупреждающий сигнал. Режущий слух писк сообщает о непристёгнутом ремне безопасности. А на соседнем сиденье, ещё секунду назад пустовавшем, вдруг появляется дочь — точная копия Судзуми.
— ...Звучит, конечно, как выдумка. Но, думаю, от истины это недалеко.
Обеим — и Судзуми-сэмпай, и Рё-сэмпай — тогда исполнилось всего по пять лет. Детская память наверняка перемешала события, исказив истинную картину. Скорее всего, они просто вбили себе в голову, будто мама притворяется, что никого не видит.
Мать Судзуми-сэмпай наотрез отказывалась замечать Рё-сэмпай и относилась к ней как к чудовищу. Так это запомнила Рё-сэмпай, но что если и это — лишь трагическое недоразумение? Просто зрение матери физически не могло воспринимать Судзуми-сэмпай и Рё-сэмпай одновременно.
«Возможно, именно ради этого ты тогда и появилась на свет из ниоткуда».
Эти слова мать Судзуми-сэмпай бросила Рё-сэмпай, когда приезжала в Фудзиномию в августе.
Оглядываясь назад, понимаешь всю неестественность этой фразы. Ведь Рё-сэмпай, без сомнения, породила именно Судзуми-сэмпай.
Но для матери всё выглядело иначе. Существо, которое невозможно увидеть, люди отказываются признавать человеком.
— ...Вот к чему я веду. То, что оригинал видит свою реплику — естественно, как и обратное. Реплики замечают друг друга, потому что, вероятно, существуют в одном слое реальности. Если оригинала рядом нет, реплика способна временно смещаться между слоями и заимствовать тело оригинала... думаю, схема примерно такая.
Ни один человек не способен одновременно увидеть оригинал и реплику. Вывод Сато-сан должен был повергнуть меня в глубокий шок.
Но почему-то всё, наоборот, встало на свои места.
Таэко-сан, узнав всё от сына, с самого начала понимала этот механизм. Она знала: будущего, где мы с Сунао живём вместе, попросту не существует. Это физически невозможно. Именно поэтому она предложила нам остаться в её доме.
И в тот раз, когда Хаясэ-сэмпай столкнул меня на рельсы, произошло то же самое. Никакой крови, никакого трупа — позаимствованное у Сунао тело в момент удара просто вернулось в её комнату в Мотимунэ.
Смерть не наступает, если свидетели не видят самого события. И неважно, что в тот миг я осознала свою гибель и испытала адскую, пронзающую боль.
Если вдуматься, это же так очевидно. Истина лежала на поверхности, но я упорно отводила взгляд.
Айкава Сунао с самого рождения появилась на свет в единственном экземпляре. И Айкава Сунао, которую видит и признаёт этот мир, разумеется, тоже может быть только одна.
— ...
Я открыла рот и тут же его закрыла. Мысли не складывались в слова. Да и скажи я хоть что-нибудь, меня бы услышали только Сунао и Аки-кун.
Я опустила взгляд. Неестественно вытянутая тень сосны и хаотичные людские силуэты переплетались прямо у моих ног. Ветер доносил обрывки беззаботного смеха.
Но сколько бы я ни вглядывалась, среди этих тёмных пятен не было ни моей тени, ни тени Аки-куна.
Как бы усердно заботливая Венди ни орудовала иглой, ей никогда не стать Питером Пэном. Нет плоти — нет и тени.
Тишину, тяжёлым грузом повисшую над берегом, нарушил звук приближающихся шагов.
— Вы чего это втроём с такими кислыми минами застыли? Стряслось что?
— Ёсии-кун… — позвала я.
Как и ожидалось, он даже не посмотрел на измученную меня.
Нахмурившись, Сато-сан потянула Ёсии-куна за край его броского красного кимоно.
— Ёсии. А ну-ка, отойдём.
— А? Зачем? Т-только не говори, что Санада решил всех обскакать и признаться Айкаве-сан...
— Пошли, кому говорю!
— Ухи-и! — комично взвизгнул Ёсии-кун. Не дождавшись ни единой улыбки, он обиженно надулся и поплёлся за Сато-сан прочь от реки.
На берегу остались четверо.
Сунао, застывшая в отдалении от Санады-куна, побледнела как полотно.
— Прости. Я не думала, что всё так обернётся.
— Нет, — я покачала головой. Сунао ни в чём не виновата. Как, впрочем, и Сато-сан, разгадавшая секрет реплик.
Вина лежала только на мне. Извиняться следовало не Сунао.
— Это я должна просить прощения, Сунао.
При каждом призыве я получаю доступ к последним воспоминаниям Сунао.
Всё, что она узнала от Сато-сан и Санады-куна. Всё, что успела осознать. По странному стечению обстоятельств её выводы точь-в-точь совпадали с тем, к чему мы с Аки-куном пришли прошлой ночью после беседы с Мотидзуки-сэмпаем.
Люди не способны видеть оригинал и реплику одновременно. Но дело было не только в этом.
Силой заставив себя улыбнуться, я как можно бодрее позвала:
— Послушай, Сунао.
— ...Что?
— Твоя утраченная доброта, Сунао... Я знаю, куда она подевалась.
Я осторожно взяла её за руку.
Пальцы Сунао оказались ледяными, но меня это лишь обрадовало. Пусть для остальных я невидимка, зато я могу касаться Сунао и согревать её своим теплом.
Обхватив её ладонь обеими руками, я прижала её к своей груди. Сунао вздрогнула от неожиданности, но руку не вырвала.
— Она у меня. Сунао. Она прямо здесь.
В её больших глазах тоскливо замерцал свет. Свет куда более ослепительный, чем блики на поверхности реки Кацура, и теперь он был устремлён на меня.
— Слышишь, Сунао? Всё это время она была здесь.
Вспомни тот летний день. День, когда мы вернулись из зоопарка Нихондайра.
«Верни меня», — попросила тогда Сунао. Её беспомощный голос дрожал.
Тогда я решила, что ничего не брала. Я искренне в это верила. У меня ведь не было абсолютно ничего своего — и я упрямо держалась за эту мысль.
Но как же жестоко я ошибалась.
Лишь Сунао хранила правду. Помнила, как лишилась собственного прозвища. И как потеряла то самое важное чувство, что жило в самом сердце.
— Выходит, я отняла у тебя, Сунао, нечто по-настоящему ценное. Твоё имя и твою доброту.
А ведь ларчик открывался так просто.
...Повздорила с подругой и упёрлась. Хочется извиниться, но вдруг та не простит? От страха взглянуть ей в глаза не может и шагу ступить за порог комнаты.
...До жути страшно возвращаться в школу, где учится поднявший на него руку сэмпай. Забившись в угол, он грезит о мести. Но самому ударить обидчика духу не хватит. О прямом столкновении не может быть и речи.
...Не хочется играть злую, всеми презираемую мачеху на глазах у мальчика, который нравится. Но раз уж роль милой принцессы ускользнула, надо хотя бы выложиться на сцене, чтобы он не разочаровался. Придётся стать этой мачехой.
...Хочется заступиться за подругу, но инстинкт самосохранения берёт верх. Кому охота стать таким же изгоем? И всё же собственная трусость и неспособность прийти на помощь вызывают жуткое отвращение.
...Возлюбленный предал. Хочется покончить с этой никчёмной жизнью. Шагнуть в бушующее море, обратиться в пену и сгинуть навсегда. Быстрее умереть.
Вот история того дня, когда на свет появилась я.
Сунао захлёбывалась слезами и молила о помощи. Искала спасения.
Загнанная в угол, она оторвала от себя частицу собственной души. Истинная суть реплики — это отчаянное желание, исполнившееся в столь искаженной форме.
Я смогла извиниться перед Рит-чан, потому что воплощала доброту Сунао.
Аки-кун ходил в школу, не боясь Хаясэ-сэмпая, потому что воплощал смелость Санады-куна.
Рё-сэмпай блистала в роли принцессы Кагуи, потому что впитала выразительность Судзуми-сэмпай.
Реплика Сато-сан вытащила подругу из беды, потому что унаследовала от оригинала преданность.
Реплика Алоизии столкнула свой оригинал в море, потому что воплощала её жажду смерти.
Людей часто разрывают противоречия. Договорился встретиться с другом, а наутро просыпаешься — и идти никуда не хочется. Лень накатывает снежным комом, и в голове раздаётся коварный шёпот: «Может, отменить всё в последний момент?».
Именно тогда от тебя откалывается частичка души — и берётся она не из пустоты. Отделяется не тот ленивый «ты», а тот маленький, забитый голос внутри, которому не терпится вырваться на волю.
Реплики рождаются, вытягивая из оригиналов их сокровенные эмоции. Питаясь этой силой, они способны на поступки, на которые сам оригинал никогда бы не решился.
Я появилась, вытянув тёплую доброту, изначально жившую в Сунао. Аки-кун точно так же забрал остатки смелости Санады-куна.
Но потерянное не возвращается. Зияющая пустота кровоточит, и рана, вместо того чтобы затянуться, расползается всё шире.
Мы — искажение. С самого момента рождения мы кардинально отличались от оригиналов. Чувство диссонанса, преследовавшее Рё-сэмпай, попало в яблочко, но выводы оказались ошибочными.
Это не мы изменились. Выражаясь её словами, искажались породившие нас оригиналы.
«Неужели и зверь, и человек изначально были чем-то другим? Поначалу они помнят об этом, но постепенно забывают и начинают верить, что с самого начала были в своей нынешней форме?»[10]
[10]: Цитата из повести Ацуси Накадзимы «История о горном демоне».
Прямо как Ли Чжэн из «Истории о горном демоне», шаг за шагом забывавший свою человеческую природу.
Сунао забыла о доброте, а Санада-кун — о смелости. Чувства растворялись, будто их никогда и не существовало.
Я мягко отпустила руку Сунао. И посмотрела вдаль: по сказочному мосту, тонущему в густых сумерках, шли люди, похожие на расплывчатые тени.
Многие ли из них помнят правду? Многие ли могут с уверенностью заявить: «От макушки до кончиков пальцев — я остался таким же, каким и родился»?
Вопрос повис в мыслях. Забыли ли вы о реплике, которую бросили где-то по пути?
Или вы, как и я — лишь копия, сотканная из одной-единственной эмоции?
— Не думаю, что ты её «отняла»... Скорее, я сама свалила это бремя на тебя.
Услышав её горький шёпот, я медленно покачала головой. Сунао, прищурившись, тоже смотрела на Тогэцукё.
— Знаешь... Кажется, я и правда начала забывать, что такое доброта. Оттого и завидовала тебе ещё сильнее. Ты со всеми была такой честной и светлой. Я столько раз ловила себя на мысли: «Уж лучше бы Нао стала настоящей Айкавой Сунао». От бессилия раскалывалась голова, скручивало живот, опускались руки. И я день за днём привыкала к своей никчёмности.
Если представить, что белая галька, мерцающая на дне реки передо мной — это доброта Сунао... то я выбралась на берег, проглотив этот камень целиком.
А проглоченный камень так просто не достать. И не вернуть обратно.
С Алоизией всё вышло иначе. Её реплика воплощала жажду смерти, а потому сгинула в море сразу после рождения.
Оказавшись на волоске от гибели, оригинал Алоизии наверняка напрочь забыла и о попытке самоубийства, и о существовании двойника. Так и родилась городская легенда о доппельгангере — «Возвращение Русалочки».
Но доброту таким способом не вернуть. Что же тогда делать?
На ум приходил лишь один выход. То, что я недавно испытала на себе, стало ключом к разгадке. Без всяких доказательств я знала: ответ найден. Никакого другого пути попросту не существовало.
— Если ты, Сунао, поглотишь меня, то всё, что я забрала, вернётся на свои места.
Не просто исчезнуть, чтобы потом снова возникнуть по щелчку пальцев.
Сунао должна меня обнять. И тогда я растворюсь в ней без остатка.
Пусть на это уйдёт время, но расколотая надвое душа вновь обретёт целостность. Только так можно вернуть утраченную доброту и собрать Сунао воедино.
Поняв это, я приняла решение. Отдавать приказы — прерогатива оригинала. А теперь, когда все карты раскрыты, — и подавно.
— Нао, — позвала Сунао.
Назвав меня именем, которое когда-то принадлежало ей самой, она произнесла:
— Выбирай тот путь, который хочешь ты, Нао.
— ...А?
Над мостом Тогэцукё с воем пронёсся ледяной ветер.
Собранные на затылке волосы не шелохнулись, но чёлка растрепалась, и сквозь пляшущие пряди я немигающим взглядом смотрела на неё.
Лицо Сунао, ещё недавно такое напряжённое и суровое, теперь прояснилось. В багровых лучах заката на её губах играла безмятежная улыбка.
До чего же ослепительно прекрасной она сейчас казалась.
Её черты вдруг слились с образом той Сунао из прошлого, с которой мы делили заварные пирожные. От неё исходило то же самое тепло, что и от маленькой девочки, которая со смехом стирала пальцем крем с моих губ.
Она ничего не навязывала. И не перекладывала ответственность.
Уважая мою волю, она доверила этот выбор мне.
Передо мной стояла настоящая Сунао — та, что отчаянно пыталась вновь стать самой доброй девочкой на свете.
— Решать тебе, Нао. Жить дальше как самостоятельная Нао... или вернуться ко мне.
В горле встал комок.
От нахлынувших чувств перехватило дыхание. Эмоции, которым не было названия, захлестнули меня с головой, не давая вздохнуть. До боли прикусив губу, я кое-как справилась с собой.
Вдох. Выдох.
Сунао терпеливо ждала. Спешить было некуда.
К тому же, мой ответ был готов с самого начала.
Глядя Сунао прямо в глаза, я произнесла:
— Сунао. Я...