Мы шли по атмосферной каменной брусчатке Саннэн-дзаки. После Великого святилища Фусими Инари мы собирались осмотреть храм Киёмидзу-дэра. Ёсии же планировал заглянуть в святилище Дзисю с другими друзьями, поэтому по пути мы ненадолго разделились.
Меня звали погадать на камне любви, но я покачала головой. Дела сердечные меня не особо волновали, да и гадание с камнями я только что опробовала в Фусими Инари.
Миновав тысячу торий, мы вышли к святилищу Окуся. В глубине справа от него лежал камень Омокару. Два каменных фонаря. Сперва молишься о сокровенном, а затем поднимаешь камень-навершие с одного из них. Если он окажется легче, чем ты думал — желание сбудется, а если тяжелее — придётся как следует постараться.
Раз так, то чёткая цель у меня уже была. Я сосредоточилась на ней и попыталась поднять холодный, твёрдый камень, но он оказался невероятно тяжёлым.
Разве такая глыба вообще может показаться лёгкой? Или это только мне она далась так тяжело? Словно в доказательство последнего, остальные трое, хоть и с трудом, но смогли поднять камень. «Всё, с меня хватит камней», — искренне подумала я.
На знаменитой террасе храма Киёмидзу, как и ожидалось в сезон любования осенними листьями, яблоку негде было упасть от наплыва посетителей.
Поначалу я даже приуныла: казалось, мы пришли просто поглазеть на толпу. Но стоило своими глазами увидеть место, знакомое лишь по телевизору и сериалам, как настроение тут же взлетело. Сато, видимо, тоже воодушевилась и нащёлкала целую гору фотографий.
Обойдя главное здание храма, мы стали спускаться за сувенирами по Саннэн-дзаки — уже другой дорогой. Сато не обманула: заведений тут и правда хватало. Вдоль улицы выстроился целый ряд магазинчиков, от которых разбегались глаза — лавки с милыми безделушками, поделками из крепа, керамикой и даже лавчонки, заставленные какой-то совершенно непонятной пестротой.
— А, вот вы где!
Мы как раз стояли и сравнивали разные виды сырого яцухаси[1], когда сквозь людскую толчею к нам протиснулся Ёсии, широко размахивая рукой. Судя по его сияющему лицу, любовное гадание прошло удачно.
[1]: Сырой яцухаси — традиционная киотская сладость из рисовой муки, сахара и корицы.
Так подумала я, но заговорил он совершенно о другом.
— Эй, вы трое, зацените. Купил в том магазине!
Подбежавший Ёсии, довольно хихикая, показал то, что прятал за спиной.
Это был деревянный меч.
Как ни крути — обычный деревянный меч.
— Ёсии…
Вся наша троица уставилась на него с непередаваемыми лицами.
Почему парни в школьных поездках всегда первым делом хватаются за деревянные мечи? Зачем спускают свои кровные карманные деньги на деревяшку, которая им в жизни больше никогда не пригодится?
— Э-э, что такое? Чего вы так смотрите?
Растерянно озирающемуся Ёсии ответила Сато:
— …Ну, я тоже купила себе такой в школьной поездке в младших классах.
Оказывается, она была из их числа.
— Серьёзно?! Знай наших, клуб кэндо!
Ёсии, подражая самураям из кино, засунул деревянный меч за пояс и резким движением выхватил его.
— Уо-о-о, получай, староста! Первая тайная техника меча: Сфера пламени!
В ответ на это Сато со свистом выхватила торчащий из рюкзака зонтик от солнца. Кажется, она представила, что это тоже клинок.
— Пф. Против дилетантов я меч не обнажаю! Вспышка драконьего молота: Разгром!
— Врёшь, ты же убить меня хочешь!
Пока я пыталась уследить за этим спектаклем, явно пародирующим какое-то аниме, ко мне обратился Санада:
— А ты, Айкава? Будешь что-то покупать?
— Лишний груз таскать неохота, так что пока, пожалуй, воздержусь. Куплю всё разом послезавтра.
— Понятно. Наверное, я тоже пока только присмотрюсь.
Сувениры для родителей — дело обязательное. Живущим далеко бабушке и дедушке, думаю, можно привезти гостинцы и в следующий раз, но карманные деньги на школьную поездку мне выдала мама. Так что её точно нужно чем-то задобрить.
Санада внимательно крутил в руках разноцветные подставки для палочек.
— Странную вещь скажу, но…
— Какую? — рассеянно переспросила я, рассматривая другую полку с товарами.
— Я думал, что всё уже кончено.
— Что кончено?
— Моя жизнь.
Окружающие звуки словно отдалились. Я робко перевела на него взгляд: Санада смотрел куда-то в сторону.
— Сейчас, когда я об этом думаю... Отомстив Хаясэ-сэмпаю, я даже не знал, что собираюсь делать дальше. Глупо, да?
Санада горько усмехнулся. Его неестественно вздрагивающие плечи вызывали острую жалость.
«Внутри груди зияет пустота». Хоть я и узнала об этом от Нао, кажется, именно так Аки отзывался о Санаде.
Санада и сейчас оставался пустым. Я вдруг остро это почувствовала.
— Когда я услышал, что Аки сразился с Хаясэ-сэмпаем и победил, мне показалось, будто это случилось в каком-то далёком мире. Я не чувствовал ни радости, ни облегчения... вообще ничего. Словно это меня не касалось. Желание ходить в школу так и не вернулось.
Громкий смех Ёсии снаружи заглушил конец его фразы. Казалось, между шумной улицей и нами, стоящими в тишине магазина, разверзлась огромная пропасть.
— Я думал, что так и останусь лежать, словно сложенный лист бумаги. Буду становиться всё меньше и меньше в углу своей комнаты... пока в конце концов не исчезну, никем не замеченный.
Не выдержав, я спросила:
— Жалеешь, что пошёл в школу?
— Не жалею.
Обернувшись, Санада по-мальчишески улыбнулся, блеснув белыми зубами.
— Я не вру. Хорошо, что я пошёл. И в школу, и в эту поездку.
Наши взгляды встретились, и до меня наконец дошло. Похоже, перед поездкой Санада подстригся. На его улыбающемся лице, открытом из-за слегка укороченной чёлки, больше не лежало той мрачной тени.
Говорил ли он от чистого сердца, или же притворялся ради моего спокойствия? Так и не разобравшись, я произнесла:
— Ещё будет. Наверняка впереди ждёт ещё много хорошего.
Сердце слегка защемило от собственных безответственных слов, но я продолжила:
— Думаю, хорошего будет... ещё очень много.
Догадался ли Санада? О том, что этот шёпот предназначался не ему, а мне самой — куда более пустой, чем он.
Санада медленно кивнул, и улыбка исчезла с его губ, словно рассеявшийся мираж.
— Верно, у нас ведь…
На этом он замолчал. Но я догадывалась, какие слова должны были последовать дальше.
— ...Кстати, а какие сувениры из Киото считаются самыми знаменитыми? — попытавшись сменить тему, я задала вопрос с подчёркнуто будничным видом.
От такой внезапности Санада на мгновение опешил, но быстро подыграл мне.
— Хм-м. Статуэтки там, или веера?
Однако дарить предметы интерьера или повседневного обихода — дело рискованное: легко не угадать со вкусом. То, что я всегда предпочитаю съедобные подарки, наверное, говорит о моей лени.
«Впрочем, Рит-чан наверняка нашла бы забавным и обрадовалась бы чему угодно». Перед глазами всплыло сияющее лицо подруги, которая была на год младше меня, и губы сами растянулись в улыбке.
В младших классах Рит-чан зачем-то собирала магатамы[2] и украшала ими свою комнату. Интересно, у неё до сих пор осталась эта страсть к коллекционированию? Если найду красивую магатаму и привезу ей в подарок, возможно, она будет счастлива.
[2]: Магатама — древнеяпонские изогнутые бусины в форме запятой.
— Если из сладостей, то, наверное, всё-таки сырой яцухаси? Или что-нибудь с маття...
Санада, похоже, всё ещё всерьёз обдумывал мой вопрос.
— Кстати, я ведь и о знаменитой киотской кухне ничего толком не знаю.
— А-а.
«И правда», — мысленно согласилась я, кивнув.
— Но юдофу[3] или юба[4], кажется, довольно известны?
[3]: Юдофу — японское блюдо из тофу, сваренного в горячей воде с водорослями комбу.
[4]: Юба — пенка, образующаяся на поверхности соевого молока при его кипячении.
— Ага. А ещё обандзай[5].
[5]: Обандзай — традиционная домашняя кухня Киото, состоящая из сезонных ингредиентов.
— А что такое обандзай?
— Это что-то вроде... ну, когда пробуешь много разных закусок.
— В смысле, шведский стол?
— Э-э? — растерялся Санада. — Разве это... шведский стол?
Я ляпнула это без задней мысли, а Санада снова начал всерьёз ломать голову.
То ли подслушав наш разговор, то ли просто заскучав после поражения в дуэли, Ёсии вернулся в магазин и подошёл к нам.
— Вы, жители Сидзуоки, у которых кроме Фудзи за душой ничего нет, не смейте тут принижать Киото. Местные вас веерами заколют.
В одной руке Ёсии, чьи щёки были до отказа набиты едой, была зажата промасленная бумажная обёртка.
— Это что? Крокет?
— Желудки школьников в поездке безграничны!
Логика в его словах хромала, но посыл был предельно ясен.
— У-у, кошмар. Из-за Ёсии я точно растолстею.
Вернувшаяся Сато тоже жевала крокет. Похоже, дурное влияние Ёсии оказалось заразительным.
Аппетитный запах жареного защекотал ноздри. Ужасное искушение перед самым обедом! Но если я сейчас съем крокет, в меня уже не влезет бэнто, которое мы планировали съесть позже в автобусе. За столько лет я успела прекрасно выучить вместимость собственного желудка.
— Да уж, по возвращении придётся как следует сесть на диету. В следующем месяце ведь турнир по играм с мячом.
«А ведь и правда, намечалось такое мероприятие», — вспомнила я.
Мои воспоминания об этом были весьма туманными. И причина тому очевидна: в прошлом году я в турнире не участвовала. Но официально считается, что Айкава Сунао там была. Кажется, играла в волейбол. И, судя по тому, как бурно это обсуждали ребята из других классов, проявила она себя весьма неплохо.
— А какие виды спорта будут в этом году?
Мой внезапный интерес к теме стал для всех сюрпризом. Сато удивлённо распахнула глаза, но всё же ответила:
— У парней футбол и баскетбол, а у девушек софтбол и вышибалы.
Я мысленно взвесила варианты. Софтбол — точно мимо. Значит, методом исключения остаются только вышибалы.
— А Санада, наверное, выберет баскетбол? — раздавшийся голос Ёсии заставил меня встрепенуться.
И правда, не время было думать о себе! Как только я услышала про баскетбол у парней, мне следовало в первую очередь подумать о Санаде.
Не замечая моего волнения, Санада скрестил руки на груди и задумчиво склонил голову набок.
— Даже не знаю. Ещё не думал об этом всерьёз.
Санада ведь тоже не знал подробностей о турнире. Судя по всему, этот внезапный вопрос просто застал его врасплох.
— Понятно. Ну, я тоже пока не определился.
Ёсии не стал развивать тему, и разговор о турнире сам собой сошёл на нет. Я тайком выдохнула с облегчением.
Доев крокет, Ёсии метко зашвырнул скомканную обёртку в урну. Его блестящие от масла губы растянулись в хитрой улыбке, и кто бы мог подумать, что он выдаст:
— Айкава-сан, ну и староста заодно. Как насчёт того, чтобы завтра взять напрокат кимоно?
— Нет.
— Однозначно нет. Холодно. И вообще, что ещё за «заодно»? К тому же, мы прекрасно знаем, что на самом деле ты хочешь увидеть нас в нарядах горничных.
Шквал возмущений Сато ничуть не смутил Ёсии.
— У наряда горничной и у кимоно совершенно разный шарм! Ну и ладно, тогда мы с Санадой сами их наденем.
— Э? Я?
Попавший под горячую руку Санада опешил, а Ёсии бесцеремонно приобнял его за плечи:
— Да ладно тебе, останется прекрасное воспоминание на всю жизнь! Раз уж гулять так гулять, хочу, чтобы мы не только кимоно надели, но и с причёсками заморочились. «Эти-то волосы, эти-то волосы я и выдерну на парик!» — во как!
— Это ещё что за фразочки?
— Реплика старухи из «Ворот Расёмон»!
«А, точно», — вспомнила я. В памяти тут же всплыло, как мы проходили этот рассказ на уроках литературы.
— Вообще-то в оригинале было просто «волосы выдерну». И не на парик, а на старинный шиньон, — поправила Сато.
— Послушай, не стоит придираться к таким мелочам! — отмахнулся Ёсии, совершенно проигнорировав её замечание.
А затем, словно ему внезапно пришла в голову гениальная идея, начал активно озираться по сторонам:
— Слушайте, а эти врата Расёмон где-то здесь находятся? Действие ведь в Киото происходило? Если туда пускают, я бы с удовольствием глянул на них вживую.
— От них давно ничего не осталось. Говорят, они стояли где-то в районе нынешней улицы Сэмбон-дори, и сейчас там только памятный знак.
— Улица Сэмбон? Как же всё-таки местные любят это своё «сэмбон»[6]!
[6]: Сэмбон — дословно «тысяча деревьев» или «тысяча штук». Ёсии ссылается на упоминавшуюся ранее тысячу торий храма Фусими Инари.
— Эм, Ёсии. Может, отпустишь уже... — взмолился Санада, которого тот всё ещё продолжал тискать в объятиях.
Я посмотрела на этих двоих полуприкрытыми глазами.
— Какая же у нас всё-таки бестолковая группа.
— И не говори. Как-никак, — Сато выдержала паузу и заговорщически приблизила ко мне лицо, — мы ведь «перевёрнутые Pocky».
— ...Пф-ф.
Совершенно не ожидая, что она снова припомнит эту шутку, я прыснула от смеха, издав странный звук, похожий на икоту.
Сато самодовольно усмехнулась, Ёсии начал к ней приставать, а Санада весело опустил уголки бровей.
Я невзначай оглядела нашу компашку.
Уж не знаю, что думают об этом остальные, но... вчетвером мне было очень уютно.
◇ ◇ ◇
— Вы тоже доппельгангеры?
Не дав нам и рта раскрыть, Мотидзуки-сэмпай тут же продолжил:
— Так вы сегодня возвращаетесь в Сидзуоку?
Фудзиномия, конечно, тоже входит в префектуру, но сейчас речь шла о самом городе Сидзуока. Точнее, о центре — многие называют «Сидзуокой» лишь окрестности железнодорожной станции.
Я ответила, что мы планируем где-нибудь переночевать, но с жильём ещё не определились. Мотидзуки-сэмпай слегка опешил, бросив: «Тогда собираемся у парковки в четыре часа дня» — и ушёл.
— Собираемся... к чему это он?
— Кто знает.
Звучало слишком туманно, но, видимо, он хотел найти время и обсудить этот вопрос. Игнорировать его было бы страшновато, поэтому мы решили сделать, как он велел.
Чувствуя себя так, словно нас одурачила лиса[7], мы с Аки-куном насладились шведским столом в фермерском ресторане, поиграли с большой кучей пасущихся овец, подоили коров и купили чизкейк в подарок Рит-чан.
[7]: Чувствовать себя так, словно одурачила лиса — японский фразеологизм, означающий крайнюю степень недоумения.
Пока мы гуляли по территории, то видели, как Мотидзуки-сэмпай кормит кроликов и морских свинок. Как я и заметила ещё во время взбивания масла, сэмпай по-своему наслаждался отдыхом на ферме.
Это, конечно, замечательно, но вся его спина излучала ауру «не подходите ко мне», поэтому каждый раз мы старались держаться подальше. Как говорится, мудрец не лезет на рожон[8].
[8]: Мудрец не лезет на рожон — японская пословица, означающая «мудрый человек избегает опасности».
Но стоило сэмпаю сесть на лошадь, как Аки-кун тайком снял его на видео из тени деревьев. Вот вам и Аки-кун, лезущий на рожон.
Время пролетело незаметно, и наступило четыре часа. Когда мы подошли к парковке, возле вывески фермы уже стоял Мотидзуки-сэмпай, словно дожидаясь нас.
Я тяжело сглотнула. Мы с Аки-куном ещё во время прогулки всё обсудили и решили, что именно скажем.
Раз уж дошло до такого, скрывать что-либо бессмысленно.
— Мотидзуки-сэмпай, эм-м...
— Погоди, Айкава.
Мотидзуки-сэмпай поднял руку, останавливая меня на полуслове.
«Разве мы не продолжим разговор здесь?» — подумала я. И пока я недоумевала, на парковку лихо заехал белый автомобиль.
Окно со стороны пассажирского сиденья опустилось, и наружу выглянула бабушка в цветастом кардигане.
— Заждался, Сюн-чан?
— Да нет, совсем не ждал.
Красиво уложенные седые волосы и круглые глаза. Мягкие черты лица. От этой женщины веяло таким теплом и уютом, что, стоило ей улыбнуться, как губы сами растягивались в ответной улыбке.
«Учитывая недавний разговор с Мотидзуки-сэмпаем, может, эта женщина — приёмная мать Рё-сэмпай?»
Улыбнувшись Мотидзуки-сэмпаю, она перевела всё тот же ласковый взгляд на нас, стоящих позади.
— А это что за ребята?
— Это наши с Рё кохаи. Ну, из того театрального клуба, про который я вчера рассказывал.
— А! Дед и бабка? Или правый министр Абэ?
— Правого министра Абэ тут нет. Похоже, они ещё не нашли, где переночевать.
— Ой-ой. Тогда поехали ночевать к нам.
Тут я наконец пришла в себя.
Всё решилось так быстро, что я глазом моргнуть не успела, как ночлег был найден. Я была очень благодарна, но вот так внезапно ввалиться в чужой дом — значит доставить кучу хлопот.
«К тому же, как мне вести себя с родителями Рё-сэмпай?» Растерявшись, я попыталась вежливо отказаться:
— Эм, но...
— Ничего-ничего, не стесняйтесь. Сзади тесновато, но забирайтесь.
В замешательстве я покосилась на соседа: бесстрашный Аки-кун, видимо, всё для себя решил и теперь вежливо кланялся, совсем как взрослый:
— С благодарностью примем ваше приглашение. Простите за беспокойство.
Выпрямившись, Аки-кун шепнул мне так, чтобы больше никто не услышал:
— Давай съездим, Нао.
Раз уж Аки-кун так сказал, у меня не осталось причин упорствовать и отказываться.
Вслед за Мотидзуки-сэмпаем мы забрались на заднее сиденье. За рулём сидел хмурый дедушка в тёмно-синем поло, на шею было наброшено белое полотенце. Я почтительно кивнула ему через зеркало заднего вида, но он лишь скользнул по мне острым взглядом.
В салоне, где почти не было лишних вещей, мы вкратце представились. Правда, имя дедушки — Ютака-сан — нам назвала сидевшая рядом Таэко-сан, сам же он не проронил ни слова.
Добродушная Таэко-сан и суровый Ютака-сан так контрастировали друг с другом. Супругам с сильно загорелыми лицами и руками на вид было чуть за шестьдесят.
Чужой, непривычный запах в машине заставил меня занервничать. Заметив, как я ёрзаю на сиденье, Аки-кун тихонько сжал мою руку, пряча наши пальцы за рюкзаком.
Мотидзуки-сэмпай, похоже, рассказывал им о «Новом переводе сказания о резчике бамбука». Обстановка казалась весьма непринуждённой, но всю беседу вели лишь они с Таэко-сан. Чувствуя тепло ладони Аки-куна, я лишь изредка кивала и смотрела на пейзажи за окном.
Мелькнула вывеска другой фермы под названием «Милк Лэнд», показались коровы, пасущиеся на лугу в лучах заходящего солнца. Вдалеке виднелась окрашенная в багровые тона горная гряда и бескрайние поля. В Фудзиномии скрывалось ещё много неизвестных мне мест.
Проехав так минут пятнадцать, мы свернули на узкую улочку.
Рядом с одноэтажным частным домом стоял навес на две машины. Наш автомобиль припарковался на свободной левой стороне. Под деревянной крышей уже стоял лёгкий грузовичок, а у стен теснились механизмы и инструменты, названия которых мне были неведомы.
Поблагодарив за поездку, мы по очереди, начиная с Аки-куна, вышли из машины. Сразу за гаражом раскинулось поле.
Я жадно вглядывалась в пейзаж, словно желая в чём-то убедиться.
— Это место...
Освещённое закатным солнцем поле было аккуратно вспахано и окучено, а пушистые зелёные листья слегка трепетали на ветру. Но как ни крути, это были совсем не те овощи, что на картине Рё-сэмпай...
— Кукурузу-то мы ещё в июле собрали. А тут картошка и дайкон осенней посадки, — пояснил подошедший сзади Ютака-сан, пока я стояла как вкопанная. — Это так, поле в один тан[9], держу ради хобби. На картине Рё всё, конечно, немного приукрашено.
[9]: Тан — традиционная японская мера площади земли, равная примерно 991 квадратному метру (около 10 соток).
Я обернулась. Ютака-сан приветливо мне улыбался.
В это мгновение в груди разлилось тёплое осознание: сомнений нет. Именно эти двое были изображены на той картине — приёмные родители Рё-сэмпай. Таэко-сан и Ютака-сан воспитали ту самую упрямую, слегка ворчливую, но бесконечно добрую сэмпай.
Где-то поблизости, не переставая, журчала вода — видимо, протекала река. Вслушиваясь в этот звук, я шагала к дому, крепко впечатывая подошвы в ровную землю.
У входа нас встретила табличка с фамилией «Мори».
«Наверное, именно это называют старым добрым японским домом?» Его облик так сильно напоминал родительский дом мамы Сунао, что на меня нахлынула щемящая ностальгия.
Таэко-сан раздвинула двери, поднялась с земляного пола в прихожую и щёлкнула выключателем. На выцветшей стене канцелярскими кнопками был приколот рисунок — акварель, написанная Рё-сэмпай на уроке ИЗО.
Заметив мой взгляд, Таэко-сан пояснила:
— Школьный учитель принёс это на поминки. Нам передали рисунок через сына и невестку.
— ...Вот как.
И это был не единственный рисунок. Весь коридор тоже был плотно увешан работами Рё-сэмпай.
Множество пейзажей родного края: гора Фудзи погожим зимним днём, сказочной красоты водопад, случайные зарисовки обочин. Рисунки пестрели яркими штрихами цветных карандашей и акварели.
Коровы, щиплющие траву, спящие овцы — наверное, она рисовала их с натуры, принося бумагу и краски на ферму. В этих ещё неумелых, детских мазках дышала сама Рё-сэмпай.
К некоторым работам были приклеены бумажки: название школы, имя, тускло поблёскивающие золотые и серебряные печати, сообщающие о наградах. Эти небрежно развешанные, даже не вставленные в рамки картины давно стали частью дома, слившись с ним воедино.
С каждой стены нам улыбалась Рё-сэмпай.
Это было нечто большее, чем просто «ощущение уюта»: каждый дюйм пространства настолько пропитался духом Рё-сэмпай, что в груди спирало дыхание от боли. Дом полнился её присутствием. Казалось, стоит входной двери хлопнуть ещё раз — и она зайдёт внутрь. Или завернёшь за угол, со стуком разъедутся створки фусума, и оттуда выглянет её очаровательная улыбка. Странно было лишь одно: мы шли по этому коридору, прекрасно понимая, что больше никогда не увидим Рё-сэмпай.
— А картин маслом нет, — внезапно пробормотал Аки-кун.
«И правда», — только и успела подумать я, но Таэко-сан уловила его слова.
— Я как-то предлагала Рё-чан, — тихо отозвалась она. — Сказала, что куплю любые принадлежности, почему бы не попробовать.
— И что она ответила?
— Ответила: «Я не знаю, когда закончится моя нынешняя жизнь... поэтому писать картины маслом, на которые уходит столько времени, я не буду».
Мы с Аки-куном лишились дара речи. Таэко-сан так ни разу и не обернулась.
Проведя нас мимо стен, хранящих бледные краски, она пошла дальше по коридору.
Половицы жалобно скрипели под ногами. На третий день нашей школьной поездки, кажется, намечалась экскурсия в замок Нидзё. Я невольно вспомнила про «соловьиные полы»[10], которые, должно быть, сейчас точно так же пели под ногами Сунао.
[10]: «Соловьиные полы» — особый вид дощатых полов в японских замках и храмах, сконструированных таким образом, чтобы издавать звук, похожий на чириканье птиц, предупреждая о приближении посторонних.
Гостиная, куда нас привели, соединялась со столовой. В обеих комнатах царил лёгкий беспорядок от обилия вещей, но в этом европейском интерьере витала тёплая, по-настоящему домашняя атмосфера.
На стеклянном столике в центре лежали пульты. А на ковре, перед которым стояли два напольных кресла, красовались дикие кролики, скачущие по зелёному лугу.
Над телевизором висел отрывной календарь. Чуть поодаль, у окна, стоял крохотный буцудан. Случайному гостю он показался бы просто изящной деревянной шкатулкой, но я сразу поняла, что это алтарь.
В крошечной вазе пестрели красные и розовые космеи. В пепле курильницы торчали кончики сгоревших благовоний.
Фотографии на алтаре не было, и от этого мне стало чуточку легче. «Увидь я сейчас лицо Рё-сэмпай — забыла бы, что нахожусь в чужом доме, и просто разрыдалась бы», — пронеслось у меня в голове.
— Если не возражаете, помолитесь за неё, — мягко попросила Таэко-сан.
Я медленно кивнула. Мотидзуки-сэмпая и Ютаки-сана с нами не было — видимо, ушли в другую комнату.
Я опустилась на дзабутон. Чиркнула спичкой и зажгла свечу.
Мягко ударила деревянной палочкой по колокольчику-орин и долго сидела со сложенными руками, даже когда чистый звон окончательно растаял в воздухе.
Сменивший меня Аки-кун замер в молитве перед алтарём без погребальной урны. Сладковатый дымок сандаловых благовоний медленно тянулся к потолку, но так и не мог подняться выше.
— На самом деле, мы хотели обустроить для неё могилку рядом с полем... — голос Таэко-сан дрогнул, и она замолчала.
При отсутствии праха закон не запрещает ставить памятник во дворе. Но, видимо, боясь косых взглядов соседей, они не решились на этот шаг. Моё сердце сжалось от её боли.
— Может, решите, что старуха выжила из ума... но мы считали Рё-чан своей родной дочерью.
Голос Таэко-сан тихо разносился по комнате, не тревожа даже струйку сандалового дыма.
— Мы всегда воспитывали только сына, поэтому девочка казалась нам настоящим чудом. Но стоило Рё-чан переступить порог этого дома, как она зажалась... При нас вечно ходила с виноватым видом. Такая кроха, а слова боялась сказать, всё прятала глаза. На это было просто невыносимо смотреть. Да и я сама терялась: не знала, как вести себя с ребёнком, который как две капли воды похож на Судзуми-чан.
Таэко-сан горестно сдвинула брови, но на её губах расцвела слабая улыбка:
— А потом Ютака-сан вложил в крошечную ладошку Рё-чан семечко. Обычное семечко помидора черри. Вырастить куст из семени, а не из рассады — дело непростое, но Рё-чан с таким усердием взялась за него! Сначала выхаживала росток в горшке, а как окреп — пересадила в поле. «Сколько воды нужно сегодня?», «А удобрений хватит?», «Что будем делать, если налетит тайфун?», «Когда мы сможем их съесть?». Она вдруг начала так много болтать, начала смеяться. Кажется, именно тогда мы и назвали её «Рё-чан»... Она радовалась так, что краснела до самых кончиков ушей, и всё повторяла: «Это моё имя, только моё!».
Таэко-сан тепло прищурилась, вспоминая те дни, когда они шаг за шагом становились настоящей семьёй.
Я слушала молча, не находя сил даже кивнуть.
— Рё-чан ведь так красиво рисовала, правда? Мы добились через муниципалитет, чтобы она пошла в школу, и там её постоянно хвалили учителя за прекрасные работы. Но как-то раз она не вернулась домой до самой темноты. Мы подняли соседей, с ног сбились, разыскивая её... и нашли у рисовых полей. А она так радостно нам заявляет: «Там летали светлячки, такие красивые! Я просто сидела и рисовала!» — и всё это так невинно, что ни у меня, ни у Ютаки-сана... просто язык не повепнулся её отругать...
Слёзы покатились по её лицу, прокладывая дорожки вдоль морщинок в уголках глаз. Таэко-сан поспешно прижала к щеке платок, но слёзы, не в силах остановиться, ручейками стекали по её подбородку. В этих слезах выливалась наружу вся та боль и печаль от потери обеих внучек.
— Прости меня, Рё-чан. Ты ведь терпеть не можешь, когда кто-то грустит. Это расстроит вас обеих — и тебя, и Судзуми-чан.
Что бы сейчас сказала Рё-сэмпай?
Наверное, отругала бы меня за то, что из-за меня Таэко-сан плачет. Посмотрела бы с упрёком и буркнула: «Эй, Нао-чан, не доводи мою маму до слёз».
О, как же сильно я хотела бы снова увидеть этот взгляд.
— Как же я хочу увидеть вас, девочки. Рё-чан. Судзуми-чан. Хотя бы на секундочку... так хочется увидеть вас обеих.
Услышав этот полный отчаяния зов, я больше не выдержала и беззвучно разрыдалась.
Таэко-сан обняла меня и принялась ласково гладить по голове.
Запах, исходивший от неё и Ютаки-сана. Запах прогретой земли и яркого солнца, пропитавший и их машину, и этот старый дом. Такой родной, тёплый аромат.
Должно быть, этим запахом когда-то пахла и Рё-сэмпай. Она жила и дышала в его объятиях. Пускай от неё, примерившей на себя маску Мори Судзуми, уже давно пахло совсем иначе.
«Рё-сэмпай». Я звала её про себя, но ответа не было. Произнеси я это вслух, ничего бы не изменилось. Она исчезла в тот день, в школьном спортзале.
И всё же, это не значило, что от неё ничего не осталось. Не значило, что она забыта.
— Рё-сэмпай. Ты наконец-то вернулась домой, — тихонько прошептала я, обращаясь к ней, навеки уснувшей.