Я думала, что, вернувшись в отель, смогу немного расслабиться. Но мои надежды быстро пошли прахом.
Мы разошлись по номерам, и время ужина подошло ещё до того, как мы успели разобрать вещи.
Спустя час мы отправились в большую купальню. На каждый класс, вместе с переодеванием, отводилось всего полчаса, поэтому всё происходило в жуткой спешке. Времени спокойно смыть пот и усталость попросту не осталось.
Зато потом оставалось лишь лечь спать. Рухнув на спину на кровать у окна, я наконец-то смогла со вздохом выпустить застрявший в груди воздух.
Жили мы в двухместном номере. Моя соседка Сато, суетливо собравшись, умчалась на собрание командиров групп. Она взяла на себя обязанности не только старосты класса, но и командира — перед такой работоспособностью мне оставалось лишь снять шляпу.
Как-то я слышала: на вопрос, зачем она выдвинулась в старосты, Сато ответила, что ради хороших оценок в аттестат. Но наверняка дело не только в этом.
Из коридора то и дело доносились шаги и весёлые девичьи голоса. Похоже, все разбежались из своих комнат по чужим — тусоваться.
Сдаётся мне, пунктом назначения служили не только комнаты девочек, но и номера парней. Если бдительные учителя их поймают, неминуемо разразится буря, однако меня это не касалось.
Я осталась в номере одна. Беззаботно перевернувшись на живот, принялась листать сделанные на телефон фотографии. Я прокручивала экран, поочерёдно болтая вытянутыми ногами.
— ...Хе-хе.
Я невольно рассмеялась: на весь экран вылезло фото Ёсии, который с широко разинутым ртом пытался «съесть» тысячу врат тории[1].
[1]: Тысяча врат тории — знаменитая вереница ярко-красных ворот в святилище Фусими Инари в Киото.
Сколько ни смотри, выглядело это так глупо, что смех не унимался. Смеюсь над сущей ерундой, и правда, словно дурочка, но... я чувствую то же, что и Санада. Сегодняшний день прошёл так весело, что я могла искренне признаться: как хорошо, что я поехала в эту поездку.
Раз уж всё так вышло, стоило проявить больше активности и на экскурсии перед летними каникулами. Тогда, возможно, хоть что-то сложилось бы иначе. Воспоминания окрасились бы в тёплые тона, и спустя годы я вспоминала бы о том дне с ностальгией. Но сейчас жалеть поздно, время вспять не повернуть, оттого и на душе становилось ещё тоскливее.
Вдоволь насмеявшись, я тихо произнесла:
— ...Жду не дождусь завтрашнего дня.
Тихий шёпот даже не раздался эхом — просто растворился, словно упав под кровать. Захотев пить, я резко перевернулась на спину.
Двадцать сорок. Хотя время светилось и на экране смартфона, я почему-то перевела взгляд на стену у кровати. Наверное, потому, что всякий раз, глядя на встроенные электронные часы, я отчётливо понимала: мы в самом разгаре школьной поездки.
Я лениво поднялась и одёрнула подол тёмно-серого свитшота.
Сунула ноги в одноразовые тапочки — они отлетели куда-то в сторону, не иначе сдуло потоком воздуха от обогревателя. Спрятав телефон в карман, я прихватила ключ-карту с кошельком и вышла из номера.
Дёрнув за холодную ручку, я убедилась, что автоматический замок сработал, и зашагала по коридору. В памятке печатали план отеля, так что я знала, где искать автоматы с напитками. На первом этаже, сразу за дверью возле сувенирного уголка.
Лифт, судя по всему, застрял на десятом этаже, поэтому я решила спуститься по ближайшей лестнице. С каждой ступенькой тонкие подошвы тапочек издавали «шлёп-шлёп», и звучало это так по-детски, что мне стало как-то не по себе.
Пока я спускалась на первый этаж, мне попадались не только ученики нашей школы, но и семьи с детьми. Отель огромный, целиком его снимать не стали.
Пересекая вестибюль, я потянула дверь на себя и вышла на улицу. Окутанный тьмой небольшой закуток одиноко освещался лишь неровным мерцанием автоматов с напитками.
Возле приткнувшихся к стене автоматов ни души. Деревянная скамейка со спинкой тоже пустовала. В этом закутке среди внешних блоков кондиционеров, словно в дымовом сугробе, застоялся запах сигарет.
Я задумалась, что выбрать. Воду или чай? Можно, конечно, взять баночку фруктового сока, но от него наверняка захочется пить ещё сильнее.
Пока я стояла в раздумьях, воздух колыхнулся. Я инстинктивно обернулась: дверь, из которой я только что вышла, открылась.
— Айкава-сан, есть минутка?
На пороге стояла троица парней.
Все из других классов. Лица незнакомые, хотя я в принципе плохо запоминаю людей.
В этот миг я пожалела, что вообще вышла из номера. «Сожаления всегда приходят слишком поздно», — отстранённо подумала я, поражаясь меткости этой фразы.
— ...Да, а что?
Заговоривший парень заметно просиял.
Двое других ободряюще похлопали его по плечу и, шепнув «Давай, удачи», скрылись в сувенирном уголке. Выглядело это так наигранно, что я невольно заподозрила: уж не издеваются ли надо мной?
Оставшийся парень присел на край скамейки. Он посмотрел на меня — немой призыв сесть рядом, — но мои ноги словно приросли к земле. Я не сдвинулась с места.
Налетел зябкий киотский ветер. Он подул так, словно нарочно подчёркивал расстояние между мной и этим парнем, и оттого на душе похолодело.
Если в школьной поездке просят о серьёзном разговоре, суть в большинстве случаев предрешена.
Чтобы послезавтра в свободное время погулять по Киото вместе, им нужна девушка или парень. Они хотят создать воспоминания. Хотят выделиться на фоне остальных. Я прекрасно знала, что таких старшеклассников пруд пруди.
— Так о чём разговор?
На самом деле я молилась, чтобы догадки не подтвердились.
Парню, на которого я смотрела сверху вниз, было явно не по себе. Но после моих слов он словно решился: сжал кулаки на коленях и выпалил:
— Ты мне нравишься. Давай встречаться.
«...Ага, так и знала».
Стоило получить подтверждение тому, что и так было очевидно, как моё дневное хорошее настроение, словно песок, высыпалось из тела.
Хотелось плюнуть на чужие взгляды и приняться собирать его по крупицам. Если отчаянно постараться, может, ещё не всё потеряно. Кто знает. А вдруг и правда слишком поздно?
Издалека донёсся гул автомобильного двигателя. Оставшись во тьме, словно на самом дне ночи, я должна была ответить двум глазам, уставившимся на меня.
— Сейчас я ни с кем не планирую встречаться, — ответила я голосом, больше похожим на тяжёлый вздох.
Эту стандартную отговорку я пускала в ход ещё со средней школы.
Признания от парней для меня не редкость. Раньше я пыталась добавлять в начале «Извини», но произносить то, чего не чувствуешь, отнимало чертовски много сил.
Мне ни на грамм не жаль. Меня это только раздражает. От всей души, просто противно. И я знаю: если скажу честно, то стану злодейкой.
И сегодня меня наверняка снова выставят плохой.
Какое-то время он сидел с ошеломлённым видом, но так просто отступать не собирался.
— Это потому что... тебе нравится кто-то другой?
— Нет.
— Тогда в чём проблема? Можем для начала просто начать общаться, я вообще не против.
И что сказать в такой ситуации, чтобы ответ засчитали как «правильный»?
— Слушай, мы закончили? Это пустая трата времени, — холодно отрезала я и перевела взгляд обратно на автомат.
Мне совершенно не хотелось смотреть на шокированные лица чужих людей, видеть, как они краснеют от унижения и стыда. Ведь то, что вижу я, разделяет и «другая я».
Дверь снова открылась. Видимо, двое друзей, игравших роль опекунов, почувствовали повисшую ледяную атмосферу и поспешили на помощь.
Троица о чём-то зашепталась. Я разобрала лишь обрывки фраз. Отвергнутый парень нарочито громко зашаркал пятками и, повернувшись ко мне спиной, ушёл. Они не бросились его догонять — в этом и кроется разница между парнями и девушками?
Один из оставшихся произнёс:
— ...Слушай, а вот эта Айкава-сан...
В груди шевельнулось жуткое, просто невыносимое предчувствие.
Лицо парня справа казалось знакомым. Я смутно помнила его имя: мы учились в одной младшей и средней школе.
Внутренняя «я» инстинктивно попыталась заткнуть уши. «Не слушай. Просто быстро уходи». Я ведь всегда так делала, всегда так защищалась.
Но в то же время я понимала: я должна выслушать. Ради этого я сюда и приехала.
Я решила больше не убегать, потому и стою здесь.
Но та «я», которая отчаянно хочет сбежать, тоже никуда не делась.
Две противоречивые версии меня в панике рвались в разные стороны. Моё тело словно разрывали пополам, пуская кровь.
И я, мысленно истекая кровью, молча смотрела, как шевелятся губы в двух метрах от меня.
...Открылась дверь.
Сато, зажав в кулаке мелочь, заметила меня, отстранённо сидящую на скамейке, и подняла руку.
— О-о, Айкава-сан. А я смотрю, тебя в номере нет.
Я промолчала. Сато не обратила внимания и принялась изучать ассортимент автомата.
— Пришла что-то купить? А у меня наконец-то собрание командиров закончилось. Ох, ну и устала же я, — вздохнула Сато, разминая плечи. И хотя она жаловалась на усталость, её профиль выглядел на удивление бодрым.
Прошло несколько минут. А может, несколько десятков. Сато запустила моё время, застывшее на месте.
То ли из-за этого, то ли оттого, что попросту не осталось сил притворяться, я не стала лукавить и ответила прямо:
— А мне тут только что в любви признались.
— Ого. Вполне в духе Айкавы Сунао, от парней отбоя нет, да?
Весело рассмеявшись, Сато забросила монеты.
«Дзынь, дзынь, клац». Выудив маленькую баночку, которую выплюнул автомат, она села рядом, оставив между нами немного свободного места.
В руке она держала баночку кукурузного супа-пюре. Выбрать его среди зелёного чая и маття-латте — не иначе как проявление бунтарского духа против Киото.
Прежде чем дёрнуть за колечко, Сато с силой надавила пальцем чуть ниже отверстия для питья, оставив вмятину. Поймав мой недоумённый взгляд, она смущённо рассмеялась.
— По телевизору говорили, если так сделать, выпьешь всё до последней капли. Вдруг вспомнилось, вот и захотелось проверить.
Подув на банку, Сато принялась мелкими глотками смаковать горячий суп.
— Слушай, можешь проигнорировать, если не хочешь отвечать, но...
— ...
Я напряглась. Совершенно очевидно, что она из чистого любопытства спросит, кто же мне признался.
— Тебе случайно не наговорили чего-нибудь ещё, помимо признания?
Я ошиблась. Сато спросила именно об этом, глядя на меня сквозь поднимающийся от супа пар.
Отвечать было не обязательно. Но в этот миг затылок обожгло жаром, словно кровь резко ударила в голову.
«Я хочу сказать», — мелькнула мысль. Захотелось, чтобы она меня выслушала. Захотелось поговорить. Выговориться.
Жар растекался по телу. Не в силах сдержаться, я опустила голову и впилась ногтями в тыльную сторону лежащей на коленях ладони.
Острая, колющая боль казалась нереальной. Молясь, чтобы голос не дрогнул, я приоткрыла рот.
«Пожалуйста. Кто-нибудь, выслушайте меня».
— Сказали, что в Айкаве-сан нет ни капли доброты. Это ляпнул друг того парня, который мне признался.
— Фу-у-у.
Сато высунула слегка пожелтевший от кукурузы язык и сморщилась, словно проглотила что-то горькое.
— Что за отстой? С чего это тебе быть доброй к парню, который не интересен? И вообще, тащить с собой на признание друзей — они что, как девочки, парами в туалет ходят?
Сато сыпала претензиями в адрес парней, которых здесь уже не было. И хотя слушать её было приятно, согласиться я не могла.
Ногти впились в кожу ещё сильнее.
Ведь у брошенных в лицо слов имелось продолжение.
— Он сказал: «А ведь раньше я думал, что ты более добрая девочка...»
— А? В смысле «раньше»?
«Среди них был парень, с которым мы учились в одной младшей и средней школе». Не знаю, смогла ли я нормально это произнести.
Потому что прежде, чем Сато успела что-то сказать, из горла вырвались совсем иные звуки.
— Почему я... Почему я всегда такая... никчёмная?
Тяжело вслух признавать себя никчёмной.
Возникает чувство, будто тебе насильно это доказывают. Будто прямо в центре груди выжигают клеймо, от которого вовек не избавиться.
Поэтому я стараюсь поменьше говорить. Прячу всё глубоко внутри. Скрываю так, чтобы никто не увидел.
Иначе я попросту не смогу стоять на ногах.
— Айкава-сан, да не бери в голову.
Сато усмехнулась. Рассмеялась над моими сбивчивыми словами, сочтя их явным преувеличением.
Но я отчаянно замотала головой.
— Но ведь я... Я ни к кому не могу быть доброй!
Сама того не замечая, я сорвалась на крик.
Я подалась вперёд, сгибаясь пополам; лёгкие сдавило, тело пронзила боль, голова раскалывалась, глаза жгло огнём. Вырвавшийся наружу голос звучал так хрипло, что, казалось, мог поцарапать барабанные перепонки любому слушателю.
Ногти разрывали мягкую кожу. Сквозь стиснутые зубы рвалось прерывистое дыхание.
На теле не останется серьёзных ран, так почему же так больно?
— Я... я же хочу быть доброй. Я хочу стать хорошим человеком. Как та девочка. Как та девочка!
— Та девочка...
Жалкое зрелище. Понимаю, слушать это противно, но слова уже не остановить. То, что я так долго держала взаперти, с дрожью рвётся наружу. Стена, та самая мембрана, которую я возвела между собой и остальными, не выдержала и теперь осыпается кусками.
За ней проступает настоящая, слабая «я», обхватившая колени. Та, которую мне так не хотелось никому показывать.
— Мне так... всегда так больно... почему... я говорю лишь то, чего нет на душе? Одни сплошные колкости. Они сами рвутся из горла. И как бы я ни старалась их сдержать, ничего не выходит. Совсем ничего.
Ничего не выходит. Я и правда никчёмная.
Никчёмная, никчёмная, всегда никчёмная.
Знаю, насколько я ужасна, но ничего не могу с этим поделать.
...Ах.
С каких пор я стала замечать, что одинока, с кем бы ни находилась?
Пожалуй, всё началось с внешности.
Я поняла, что привлекаю внимание, ещё до того, как начала осознавать себя. Прохожие то и дело показывали пальцем и называли милой. Незнакомцы пытались заговорить или сфотографировать. Ко мне относились как к зверушке по ту сторону вольера, которую можно щёлкать на камеру без спроса.
Но я не ненавидела свои от рождения каштановые волосы. Ни большие глаза со светлой радужкой, ни маленький нос, ни длинные руки и ноги. Я не могла ненавидеть то, чем одарили меня родители. Я хотела беречь себя.
Решила: если мне что-то не по душе, так и скажу.
Если чего-то нельзя, буду злиться и пресекать.
Я считала, что вести себя так — нормально. Но с какого-то момента люди начали делать осторожные замечания или шептаться за спиной.
«Она в последнее время какая-то холодная, да? Аж пугает. Такая колючая». Разные губы подбирали разные слова, чтобы констатировать факт: я не добрая. Они безжалостно брали меня в кольцо.
Слова того парня — из той же оперы. Во мне нет ни капли доброты.
Нет человеческого тепла. Я не умею заботиться о других, не способна сочувствовать. Я лишена всего этого. Дефектна. Бракованный товар.
Потому я и ненавижу тех, кто, ничего обо мне не зная, легко заявляет о своей симпатии.
Ведь мне самой такая «я» совершенно не нравится.
— На самом деле я понимаю: тут ничего не поделаешь. Ведь я... не настоящая.
Буря эмоций улеглась, оставив после себя лишь пустоту.
Я вымоталась до изнеможения, но в голове всё кипело. Стоило мне со стоном пробормотать эти слова сквозь пульсирующую боль, как Сато тут же ухватилась за них.
— Что значит «не настоящая»?
Держась за висок, я подозрительно покосилась на неё сквозь растрепавшиеся волосы. Сато, опёршись о скамейку и подавшись вперёд, пристально смотрела на меня. Её лицо оставалось до странного серьёзным, и я горько усмехнулась.
Расскажи я о таком, она ни за что не поймёт правильно. В лучшем случае сочтёт сумасшедшей и с завтрашнего дня начнёт сторониться.
Но мне было всё равно. Плевать, что будет дальше.
Охваченная безрассудством, я заговорила:
— ...Я могу создавать копию... реплику, как две капли воды похожую на меня.
Пригладив волосы, я подняла взгляд. В ночном небе над Киото не было видно ни луны, ни звёзд. Сплошная, беспросветная чернота запирала высь, словно кто-то небрежно набросил на мир тёмную ткань.
— Повод был пустяковым. Я поссорилась с младшей подругой, не решилась пойти извиниться, а когда опомнилась, то увидела перед собой кого-то с точно таким же лицом.
Помню, как тогда заколотилось сердце.
«Ведь больше никто не умеет создавать свои копии. Может, я особенная? Может, во мне течёт кровь сказочных ведьм?» От этих мыслей в груди радостно застучало.
— Стоило позвать на помощь, как она появлялась из ниоткуда. Было так весело, словно я завела тайную подругу. Мы играли втайне от родителей, часто делили сладости пополам. Наш рекорд по ничьим в «камень-ножницы-бумагу» составил целых двенадцать раз подряд. Привычка выкидывать «бумагу» первой у нас тоже совпадала... Потом мы иногда менялись местами, дурачили одноклассников и забавлялись. Так и шли дни.
Сато промолчала. Наверное, опешила от этого внезапного бреда. Не обращая на это внимания, я продолжила:
— Раньше все звали меня Нао-чан. И семья, и Рит-чан, и остальные друзья. Поэтому я тоже назвала реплику Нао.
— Рит-чан... Это та первогодка из литературного клуба? Правый министр Абэ?
Сато пробормотала это себе под нос. Похоже, она слушала внимательно.
Она — Хиронака Рицуко, поэтому Рит-чан. Я — Айкава Сунао, поэтому Нао-чан.
В младшей школе сокращать имена и придумывать прозвища было среди близких друзей железным правилом, знаком особой привязанности. Рицуко стала Рит-чан именно с моей подачи.
Рит-чан — добрая и жизнерадостная девочка. Учёба давалась ей с трудом, но в интересных ей вещах она проявляла невероятную целеустремлённость и знала очень много.
Моя дорогая подруга.
— Но однажды я кое-что поняла. В какой-то момент Рит-чан начала называть меня «Сунао-чан».
Сначала я не придала этому значения.
Но потом осознание медленно, словно ледяная волна, накатило на меня, неся с собой жуткий страх и тревогу. Я до последнего упрямилась: «Да не может быть, мне просто показалось». Но на следующий день, и через день она снова так меня назвала, и я убедилась окончательно.
— У Рит-чан... как бы это сказать, очень острое чутьё... Думаю, она интуитивно раскусила существование реплики на довольно раннем этапе. И поэтому начала нас разделять, называя меня Сунао-чан, а реплику — Нао-чан.
— Это... — Сато попыталась что-то сказать, но умолкла.
Перехватив невысказанные слова, я продолжила, не дрогнув и мускулом:
— Смешно, правда? Для Рит-чан я превратилась в фальшивку.
Ту, что ближе к прежней Нао-чан, она продолжала звать Нао-чан.
А ту, что от неё отличалась, окрестила Сунао-чан.
Когда я это поняла, мне захотелось провалиться сквозь землю.
Я не виню Рит-чан. Даже сейчас не держу на неё зла.
Но мне было безумно больно. Настоящий шок. Оставаясь одна, ложась в постель, я раз за разом захлёбывалась слезами.
Почему? Разве я сделала что-то не так?
Почему для Рит-чан я стала подделкой?
— А реплике ты ничего не сказала?
— Сказала. Что не могу отдать ей Нао, что она должна её вернуть. Но всё было без толку.
Смысл моей мольбы до неё не дошёл. Нао, рождённая с тем же набором качеств, что и я, даже не осознавала, что ворует мою жизнь.
К тому же реплика не разделяет мои эмоции. По её же словам, для неё всё происходящее — как кино, которое она отстранённо смотрит моими глазами, сидя в зрительном зале.
Что чувствовал главный герой, что он хотел сказать? Раз об этом не говорят прямо, зрителю остаётся лишь строить смутные догадки, опираясь на собственное восприятие.
Даже те бесчисленные события, что ранили моё сердце, обретали для Нао, которая вроде бы всё знала, совершенно иной смысл. И мои полные отчаяния слова «Я не отдам тебе Нао», она, возможно, сочла обычной придиркой.
Я начала замыкаться в себе, мне стало лень даже разговаривать. Перейдя в среднюю школу, я окончательно забросила учёбу. К тому же меня изматывали месячные, начавшиеся ещё в шестом классе, и всё буквально валилось из рук.
Именно тогда Нао предложила: «Давай помогу с уроками?». Я отказалась и бросила в ответ: «Лучше сдай за меня тесты».
Как я и ожидала, со следующего дня Нао блестяще вжилась в роль Айкавы Сунао. Опасения не оправдались: ни проблем, ни трений не возникло, а школьная жизнь, о которой она рассказывала, походила на идеальную сказку.
Летом того же года Рит-чан переехала из-за работы родителей. Я грустила, но в то же время испытала лёгкое облегчение. Для меня это послужило толчком.
Я решила отдалиться от Нао. Если так пойдёт и дальше, я попросту забуду, кто я такая. Поскольку Нао никогда не откажется от имени Айкавы Сунао, мне оставалось лишь самой осознанно от неё отстраниться.
Сначала я решила, что стану двоечницей и заброшу спорт.
Решила полюбить Pocky, а не Pretz[2].
[2]: Pocky и Pretz — популярные японские снеки-палочки. Pocky покрыты сладкой глазурью, а Pretz запечённые, солёные или пряные.
Я поменяла не только вкусы, но и привычки. Начала общаться с самыми популярными девочками в классе, ходить с ними в туалет и гулять после уроков.
Быть просто функцией, «одной из тусовки», оказалось легко. Но расплатой стала потеря старых друзей. А новых, с кем можно было бы поговорить по душам, так и не появилось.
Я намеренно окружила себя поверхностными связями, чтобы измениться. Я ломала в себе всё, до чего могла дотянуться. Но, раз за разом перекраивая себя, я разучилась понимать, что люблю, а что ненавижу.
Каким человеком... я вообще была?
В итоге из зеркала на меня смотрела лишь пустая оболочка Айкавы Сунао.
— Вот как. Выходит, я всё понимала неверно.
Спустя некоторое время Сато нарушила молчание.
Баночка наверняка уже остыла, но она по-прежнему крепко сжимала её обеими руками. Сато впитывала каждое моё слово.
— А я ведь догадалась. Окончательно убедилась во время подготовки к фестивалю Сэйрё.
Её слова ничуть меня не удивили.
— Я думала: «Как-то слишком плохо она шифруется», и стала за тобой наблюдать. Но я ошибалась. Айкава-сан, ты ведь с самого начала не собиралась ничего скрывать.
— Ну да, не собиралась.
С тех пор как Рит-чан всё поняла, мне стало плевать, узнает ли кто-то ещё. Я строго-настрого приказала Нао не попадаться лишь потому, что грубость по отношению к ней приносила мне извращённое успокоение.
Только так я могла...
— А ты не думала от неё избавиться?
— Думала, и не сосчитать сколько раз.
Если подумать, всё до ужаса просто. Достаточно не звать Нао, и она больше никогда не появится. Почему-то право решать до сих пор оставалось в руках фальшивой меня.
Этим летом я и впрямь несколько раз пыталась претворить задуманное в жизнь.
— Но не смогла. В конце концов я всё равно зову её снова и снова. Потому что... та, другая — и есть настоящая Айкава Сунао. Она во всём лучше меня.
Как бы я ни сдерживалась, в какой-то момент срываюсь и снова зову её из пустоты. Я боюсь Нао, но не могу без неё обойтись.
Мне всего шестнадцать, а жизнь уже полна боли.
Я узнала, что девчонки из компании за глаза называли меня «визуальной приманкой». Только тогда до меня дошло, почему на свиданиях вслепую, куда меня затаскивали под предлогом девичника, мне с улыбкой махали ручкой и отправляли домой уже через час.
Как-то раз одна из них расплакалась, заявив, будто я увела у неё парня, хотя я понятия не имела, о чём речь. Все бросились её утешать: «Ну, за Айкавой-сан водится такой грешок, тут уж ничего не поделаешь». Я даже не знала, по кому она сохла! Скорее всего, мы с ним и словом не перекинулись.
Сталкиваясь с подобным, я каждый раз разбиваюсь вдребезги. Я не могу оправиться. Не могу этого вынести. Без Нао мне просто не выжить.
Может, странно слышать такое от меня, но, кажется, для Нао я — кто-то вроде Бога.
Она всегда смотрит на меня прямо, с напряжённым лицом и дрожащими зрачками. Вытягивается в струнку, боясь упустить хоть малейший жест, хоть единое слово. Словно верная собака, ждущая команды хозяина.
Человек и Бог никогда не поймут друг друга. Раздавленная этой истиной, я из последних сил пытаюсь соответствовать иллюзиям Нао.
Я часто закрываю глаза. Смотрю в окно. Стараюсь помалкивать о своих мыслях.
Если я не буду смотреть на важные вещи, не буду их слушать, мне не придётся делить их с Нао. Не придётся раскрывать душу. И тогда она не поймёт, что я давно превратилась в пустышку. Что я никакой не Бог.
Я тихонько закашлялась.
В горле пересохло от долгого разговора, а ведь я изначально выскользнула из номера, чтобы взять попить. Как же так вышло, что мне сперва признались в любви, а потом я выложила всё, что на душе... как вообще до этого дошло?
Посмеявшись над абсурдностью ситуации, я хотела перевести взгляд на автомат с напитками, но вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд и рефлекторно обернулась.
Сато смотрела на меня. Её взгляд был пугающе, до жути серьёзным.
Стало неуютно, и я слегка поёжилась.
— Сато?
Сато что-то неразборчиво пробормотала под нос, видимо, приводя мысли в порядок.
Затем кивнула.
— Вот как. Я всё поняла, Айкава-сан. Кажется, теперь я всё поняла.
Её уверенный голос проник в мою иссохшую грудь.
Должно быть, Сато осознала нечто такое, чего не замечала даже я. Я, ничему не учась, снова доверилась этому чувству.
Хотелось немедленно узнать разгадку, но Сато, напустив на себя важный вид и приложив руку к подбородку, резко обернулась.
— И, к слову, полагаю, у тебя ситуация примерно такая же, как у Айкавы-сан?
Я округлила глаза.
Из тени здания, куда смотрела Сато, обречённо выступил высокий силуэт.
— Санада?
— ...Извини. Я не собирался подслушивать.
Санада виновато почесал щёку, искоса поглядывая на меня. Судя по всему, грел уши он уже давно.
— Ловко ты меня засекла, — признал он.
— Не недооценивай клуб кэндо. Я чую жажду крови.
— Не было у меня никакой жажды крови...
— А-а, поняла. Санада-кун тоже пришёл признаться Айкаве-сан?
Под напором подколов Санада поднял руки, сдаваясь:
— Нет. Просто захотел пить и вышел вон из той двери.
Там, куда он кивнул, царила кромешная тьма. Выходит, он воспользовался не дверью у сувенирного уголка, а другим выходом.
— Айкава, будешь пить? Я угощаю.
На его предложение Сато бодро вскинула руку с криком: «Да-да!».
— Мне виноградный «Qoo»[3], пожалуйста!
[3]: Qoo — популярный в Японии негазированный фруктовый напиток.
— Я не говорил, что угощаю Сато. Ну ладно.
Санада закинул мелочь и трижды нажал одну и ту же кнопку.
Первую маленькую пластиковую бутылку он протянул мне.
— Держи.
Я ведь даже не успела ничего выбрать.
— ...Спасибо.
Терзаемая смутными сомнениями, я всё же взяла бутылку. Видимо, это извинение за подслушивание.
Санада нажал на рычажок, ссыпая в ладонь сдачу. Глядя на его сутулую спину, я открутила крышку.
Похоже, меня бросало в жар сильнее, чем казалось: я залпом осушила почти половину сладкого, ледяного сока.
Санада сел справа, оставив Сато посередине. Сделав глоток, она заговорила:
— Выходит, и Айкава-сан, и Санада-кун могут создавать реплики... копии, как две капли воды похожие на вас самих, верно?
Я кивнула. Санада, немного поколебавшись, тоже.
Нам впервые заявили об этом так в лоб. Разумеется, для Санады это тоже стало в новинку.
Люди зациклены на себе куда сильнее, чем им кажется. Их волнует лишь собственный образ жизни, оценки, любовь и отношения с друзьями. Окружающие всегда остаются на окраине их мирка.
Но Сато не просто проницательна. Она не примыкает ни к одной группе и наблюдает за всеми с высоты птичьего полёта. Наверное, поэтому она и уловила ту неправильность, что исходила от нас с Санадой.
И ещё: здравомыслящий человек не станет бросаться подобными заявлениями, опираясь лишь на смутные подозрения.
— Ясно. Ребят, не против поболтать ещё немного?
Я достала телефон. От прикосновения пальца экран вспыхнул тусклым светом.
Двадцать один двадцать семь. До вечерней переклички больше двадцати минут.
Спина и бёдра на деревянной скамейке мерзли. Ноги тоже начал пробирать холод.
Но мне хотелось выслушать Сато до конца.
— Давай.
Санада, видимо, тоже не возражал и молча кивнул.
— Спасибо.
Сато шумно выдохнула.
Откинулась на спинку, сбросив напряжение с плеч, и расслабленно вытянула ноги в спортивных штанах. Возможно, это был её личный ритуал для успокоения.
— Дело было на вечеринке после фестиваля. Когда я увидела, как президент Моририн растворилась в воздухе посреди спортзала... Я вспомнила. Вспомнила, что в средней школе у меня тоже была «другая я».
Я со страхом спросила:
— ...Получается, у тебя, Сато, тоже есть реплика?
С горькой усмешкой она покачала головой:
— Уже нет.
До меня не сразу дошёл смысл её слов.
Что значит «уже нет»? Даже если Нао исчезает, стоит её позвать — и она тут как тут. Она вернулась даже после смерти. Появилась как ни в чём не бывало, в той же одежде, что и я.
— Представим ситуацию. Твою близкую подругу... назовем её А-чан, обижают в классе.
Сато рассказывала о себе. Поняв это, я не стала перебивать. Я просто слушала её голос, звучавший чересчур бодро и легко.
— Во мне одновременно уживаются та «я», которая хочет спасти А-чан, и та, которая боится вмешаться. Да, эффектно выручить подругу — это круто. Но что, если мишенью стану я? Что, если меня сделают изгоем? ...Любой нормальный человек задумается о таком, разве нет?
Школу не зря сравнивают с маленьким государством.
Это замкнутая система со своими правилами игры. Она отторгает чужаков, и всё, что творится внутри, редко просачивается за её стены.
— Я до смерти боялась этого. Но помочь А-чан всё равно хотела.
Она выставила указательные пальцы. Раскачиваясь, две Сато — почти одинаковые снаружи — столкнулись.
— Ах, если бы в тот момент отчаянное желание спасти подругу перевесило всё остальное! Если бы можно было пожертвовать собой ради дружбы... Если бы только существовала такая сильная «я».
Пальцы продолжали биться друг о друга, образно брызгая кровью. В конце концов правая рука безжизненно рухнула вниз.
Остался лишь левый указательный палец. Единственная и неповторимая Сато Кодзуэ.
— Так на свет появилась реплика — «справедливая Сато Кодзуэ», которая вступилась за А-чан и осадила задир: «Издеваться — это плохо!».
Справедливая. Сато скривила губы, словно насмехаясь над фальшью этого слова.
— Отыграв свою роль, «справедливая Сато» бесследно исчезла. А настоящая избежала травли, но, как и следовало ожидать, стала изгоем. Так и не найдя друзей, она скиталась от одной компании к другой. Конец истории.
Сато непринуждённо оборвала рассказ — такой горький и до боли далёкий от счастливого конца.
— ...А куда делась реплика? — ляпнула я не подумав.
Как поживает та, другая Сато, которая исполнила свой долг и просто исчезла, не требуя почестей?
Театрально пожав плечами — а может, просто от холода, — Сато ответила:
— Без понятия. Знаю лишь одно: сколько бы я ни ждала, она ко мне не вернулась.
Не вернулась.
Нет, суть не в этом. Я прикусила губу и замотала головой, отгоняя лишние мысли.
В её рассказе кроется нечто куда более важное. То, что нельзя упускать из виду.
— Э-э... То есть реплика — это идеальная версия себя? — неуверенно спросил Санада.
— Как знать. По-моему, не совсем.
Слушая их разговор краем уха, я напряжённо размышляла.
— Если бы можно было крикнуть: «О, идеальная версия меня, явись!» — и она бы появлялась, это смахивало бы на магию, разве нет? Романтично, конечно, если в наше время остались волшебники, но я бы предпочла стрелять молниями, швыряться огнём или управлять водой.
— И что ты тогда думаешь насчёт реплик? — допытывался Санада.
— Хм-м... Существо, максимально близкое к идеалу... Вроде того?
— И в чём разница? — проворчал он.
— Аха-ха, — Сато загадочно усмехнулась.
Вспомнив про суп, Сато с громким хлюпаньем допила остатки из баночки, стоявшей на краю скамейки.
Посмотрела внутрь, как в подзорную трубу, довольно выкрикнула «Отлично!» и сунула банку мне под нос.
Жестяное дно сияло чистотой. Ни единой кукурузинки. Чистая магия.
— Это как супергерой: стоит позвать на помощь, и он тут как тут. Типа: «Спасай, Ампанма-а-ан!» или «Дораэмо-о-он!».
Тон у неё был шутливый, но глаза оставались абсолютно серьёзными.
— Время ещё есть. Раз уж мы тут собрались, Санада-кун, давай послушаем твою историю.
— Мою?
— Точнее, историю о тебе и твоей реплике. И заодно: ты не слышал от него историю президента Моририн? Выкладывай всё в подробностях.
Сато делала вид, будто спрашивает из праздного любопытства, но я прекрасно понимала: она подкидывает мне пищу для размышлений. Сато ждала, когда я сама докопаюсь до истины.
«Тук-тук, тук-тук, тук-тук», — сердце неистово колотилось в груди.
Моя реплика, реплика Санады, реплика Сато. И реплика бывшего президента.
Почему они появляются на свет?
В чём отличие оригинала от копии?
Почему при одинаковой внешности у нас разное нутро? Как реплике удаётся то, что оригиналу не по силам?
Я прокручивала эти вопросы в гудящей от боли голове, и ответ не заставил себя ждать.
Стоило мне к нему прийти, как земля с грохотом ушла из-под ног.
Если всё так, то реплика...
Реплика — это…
— ...Ну, в общем-то, это всё, что я знаю, — завершил свой сбивчивый рассказ Санада.
Сато понимающе кивнула обеспокоенному парню.
— Было жутко интересно. Спасибо, Санада-кун.
— Рад, если помог.
— И ещё кое-что, — добавила Сато с видом учёного-исследователя. Видимо, сказывалось то, что сама она давно вышла из игры. — По возможности, я бы хотела, чтобы завтра во время работы в группах вы кое-что проверили. Причину объясню позже.
В отличие от ошарашенного Санады, я чувствовала себя абсолютно выжатой.
Хотелось взмолиться: «Хватит, пощади». На фоне происходящего моя крошечная цель совсем померкла.
Но, возможно, это расплата. Расплата за то, что пользовалась репликой. Расплата за то, что отмахивалась от мыслей о ней и о себе.
Сато запустила шестерёнки нашего застывшего времени. И мы с Санадой не могли этому воспротивиться. Ведь, по правде говоря, мы и сами жаждали ответов.
Поэтому завтра мне неизбежно... придётся встретиться лицом к лицу с тем, от чего я так долго бежала.
Взглянуть в глаза той девочке.
От этого предчувствия внутри всё сжималось.
◇ ◇ ◇
— Комнат у нас полно, так что оставайтесь на ночь. Сюн-кун тоже со вчерашнего дня у нас ночует.
С радостью приняв предложение Таэко-сан, мы с Аки-куном решили заночевать у семьи Мори. Так наша школьная поездка на три дня и две ночи неожиданно продолжилась.
За ужином мы поставили в центр стола электрическую плитку и отведали фудзиномийскую якисобу... а точнее, блюдо под названием «сигурэ-яки».
Если вкратце, сигурэ-яки — это смесь фудзиномийской якисобы и окономияки. Сама фудзиномийская якисоба — традиционное местное блюдо, которое, кажется, получило своё название в рамках кампании по развитию города. Когда речь заходит о недорогой уличной еде Сидзуоки, многие наряду с ней сразу вспоминают хамамацуские гёдза.
От обычной якисобы её отличает особая лапша и мясные шкварки. А щедрая порция рыбной пудры даси роднит это блюдо с нашим сидзуокским одэном.
К мягкой, но упругой лапше отлично подходит густой соус; едят её прямо вместе с капустой и шкварками. Мясные шкварки просто переполнены вкусом: чем дольше жуёшь, тем сильнее из них сочится жир.
Чудесный союз углеводов с углеводами. Блюдо напоминает модан-яки и хиросима-яки — по сути, главное их отличие кроется лишь в названии.
Варёная картошка от Таэко-сан тоже оказалась выше всяких похвал. Когда кладёшь в рот свежесобранный осенний картофель, обильно политый растопленным сливочным маслом, ощущаешь рассыпчатый вкус счастья.
Забыв о стеснении, я даже попросила добавки. И хотя днём на ферме после шведского стола я умяла ещё мороженое и блинчики-крепы, в поездке откуда-то берётся поистине безграничный аппетит.
После того как мы впятером поужинали, я первой пошла в ванную. Когда все по очереди помылись, Таэко-сан спросила:
— Ребят, не поможете расстелить футоны?
— Ага-а!
Мы оторвались от телевизора и перешли из гостиной в соседнюю комнату.
Под спальню нам выделили ту, что находилась прямо по соседству.
По словам хозяев, эта двойная комната в японском стиле, разделённая раздвижными дверями-фусума, обычно служила гостевой. Мысленно пересчитав вкусно пахнущие циновки — раз, два, три, — я прикинула: ближняя к гостиной часть размером в шесть татами, а вторая в восемь. В сумме — четырнадцать татами.
У окна с закрытыми ставнями дымилась спираль от комаров. Мы с Аки-куном принялись таскать аккуратно сложенные футоны и одеяла с верхней полки шкафа, а Мотидзуки-сэмпай — с нижней.
— Аки-кун, берись с той стороны.
— Ага.
— Вытаскиваем на счёт «три-четыре». Три-четыре!
Мы обхватили футон с обеих сторон и расстелили его на татами; на душе стало так весело, словно в тренировочном лагере. Мотидзуки-сэмпай, видимо, натренировавшись за прошлую ночь, управился куда быстрее нас.
Немного отстав, мы тоже расстелили свой единственный футон и бросили на него рядышком две подушки. На этом работа закончилась.
...Хотелось бы так думать, но что-то не сходилось.
Тут и думать нечего: нам банально не хватало футонов. Я резко обернулась и осмотрела шкаф от угла до угла.
Но ответов там не нашлось. И заспанного Дораэмона тоже не наблюдалось.
— Шкаф пустой.
— ...И правда.
«Неужели нам придётся спать на одном футоне? Или всё же пойти и сказать, что нам не хватает?..»
И пока мы стояли столбом, в комнату заглянула Таэко-сан. Прижав ладонь к щеке, она тихонько охнула:
— Ой, простите, футонов не хватило? Сейчас достану вон из того шкафа.
Мы покраснели до корней волос и шумно выдохнули, а наблюдавший за этой сценой Мотидзуки-сэмпай лишь ехидно ухмыльнулся:
— А вы двое всё-таки встречаетесь, да? Сильно палитесь.
Несмотря на этот неловкий момент, мы наконец разобрались с постелями.
В комнате на шесть татами устроился Мотидзуки-сэмпай, а в восьмитатамной — мы с Аки-куном. Аки-куну досталось место посередине.
Переодевшись в привезённую из дома клетчатую пижаму, я уселась на футоне в позе сэйдза и наблюдала за парнями.
Аки-кун делал растяжку всего тела — говорил, что занимается этим каждый вечер. Кажется, особое внимание он уделял правой ноге. Мотидзуки-сэмпай валялся на спине и тыкал в телефон.
«Когда же начать?» — мысленно ёрзала я. Волосы высушила. Зубы почистила. Ко сну я подготовилась основательно, но всё никак не могла уловить подходящий момент, чтобы подать голос.
И пока я колебалась: «Прямо сейчас или подождать пять секунд?», Мотидзуки-сэмпай как ни в чём не бывало бросил:
— Ну что, пора спать?
— Э-э-э?! — дурашливо вскрикнула я.
Ночь-то только началась! Мотидзуки-сэмпай непонимающе нахмурился:
— Ты чего кричишь?
Отступать некуда, тянуть больше нельзя.
Я решительно вскинула руку к потолку и озвучила своё желание:
— Я хочу устроить бой подушками!
В конце концов, мы в школьной поездке!
А какая поездка без битвы на подушках? Это же обязательная программа! Дубасить друг друга, пока учитель не взорвётся, а после отбоя воодушевлённо шептаться о том, кто в классе нравится, а кто просто симпатичный. И даже делиться секретами о планах признаться кому-нибудь в любви прямо во время экскурсии.
Кажется, и в тренировочном лагере в младших классах, и в средней школе Сунао делала вид, что всё это её не касается, и просто ложилась спать.
Но я хотела попробовать. Хотела вложить все силы в это событие, в само воплощение юности.
Глядя на меня, тяжело дышащую и раздувшуюся от энтузиазма, словно воздушный шарик, Мотидзуки-сэмпай лениво повёл подбородком, пересчитывая наш арсенал:
— Какой ещё бой? У нас всего три подушки.
— Зато дзабутонов сколько угодно! — раздался откуда-то неоспоримый аргумент.
Раздвижная дверь, ведущая в гостиную прямо за спиной Мотидзуки-сэмпая, распахнулась, и на татами вывалилась целая гора подушек-дзабутонов.
Пока я ошарашенно глазела на эту говорящую кучу, сверху вдруг показалось лицо Ютаки-сана:
— Беситесь сколько влезет.
Ухмыльнувшись, Ютака-сан задвинул дверь.
Официальное разрешение от хозяина дома получено! С расползающейся до ушей улыбкой я вскочила на ноги:
— Раз добро получено, давайте немедля начнём!
Однако я даже не успела договорить.
Получив подушкой точно в лицо, я рухнула затылком на футон. Это Мотидзуки-сэмпай не растерялся и запустил в меня тем, что оказалось под рукой.
Бескомпромиссная упреждающая атака. Не выдержав подобного зрелища, Аки-кун сделал ему замечание:
— Мотидзуки-сэмпай, нельзя так нападать на девушек.
— Да ладно тебе, это же просто подушка.
Сэмпай с полуулыбкой размял запястья. Как ни крути, он явно загорелся идеей.
— Пусть и подушка, но внутри она набита чем-то вроде фасоли адзуки. Если прилетит — будет больно.
Слушая их перепалку, я резко вынырнула из футона.
— Вот видишь, с ней всё в порядке, так?
Осев на пол и раскинув ноги, я слегка наклонила голову и потрогала нос.
— А? Айкава, ты чего?
— ...Простите. У вас есть бумажные платочки? Кажется, кровь пошла.
От моего растерянного тона Мотидзуки-сэмпай не на шутку запаниковал. Он поспешно сел на корточки и принялся лихорадочно рыться в рюкзаке.
— Серьёзно?! Эй, стой, прости, сейчас достану платочки...
— Открылся!
В то же мгновение я схватила прилетевшую подушку и что есть мочи швырнула её обратно в сэмпая.
Должна признать: попадание вышло идеальным. Снаряд, в который я вложила всю силу, прилетел Мотидзуки-сэмпаю точно сбоку в лицо.
Отправить его в нокаут, увы, не вышло. Когда секунду спустя подушка с глухим стуком шлёпнулась на футон, я столкнулась взглядом с Мотидзуки-сэмпаем. Его лицо перекосило от едва сдерживаемого гнева.
— Ах ты... Ну ты и выдала...
— И ещё разок вдогонку!
От подушки, которую попытался впечатать в него Аки-кун, сэмпай уклонился с поразительной ловкостью.
— Ладно, вы сами напросились. Я вас всех уделаю!
Храбро провозгласив это, Мотидзуки-сэмпай выхватил дзабутон с самой вершины горы.
— Получайте-е-е!
Он запустил им прямо в прыжке, развернувшись вокруг своей оси. Превратившийся в бумеранг дзабутон Аки-кун принял на живот и тут же швырнул обратно, но сэмпай заблокировал удар «подушечным щитом».
— А вы хороши.
— Не недооценивай третьегодку! Как думаешь, сколько подушек я метнул за свою жизнь?!
Яростное противостояние продолжилось. Краем глаза наблюдая за парнями, я потихоньку подобралась к горе дзабутонов.
Вооружившись подушками в обе руки, я атаковала Мотидзуки-сэмпая из слепой зоны.
— Обидно будет, если вы про меня забудете!
— Стиль двух мечей?! Проклятье!
Однако дзабутоны оказались слишком большими. Брошенные мной подушки не долетели ни до Мотидзуки-сэмпая, ни до Аки-куна и бессильно шлёпнулись на татами. Оставшись безоружной, я тут же словила спиной чей-то снаряд.
Завязалась масштабная потасовка. В воздухе летали дзабутоны, обычные подушки, снова дзабутоны и снова подушки. Присев, мы хватали первое, что попадалось под руку, кидали и отчаянно уворачивались от того, что летело в ответ. И так по кругу.
Иногда мы объединялись двое против одного, но такие формальные союзы долго не держались. В битве на подушках можно доверять только себе.
В итоге... победитель турнира так и не определился.
По татами всюду валялись подушки и дзабутоны. Аккуратно расстеленные футоны сбились в кучу, а мы втроём, полностью выбившись из сил, валялись кто где, тяжело дыша.
— Ого... всё тело горит.
Раскинувшись на полу, я замахала руками, обмахивая лицо, словно веером. Тело пылало, и этот слабенький ветерок ничуть не спасал.
Хоть волосы и были собраны, шея сзади взмокла, сердце колотилось до звона в ушах, а усталость уже давно вышла за рамки «приятной».
Завтра наверняка будут ныть мышцы. И если так и случится, я буду только рада.
— Бой на подушках — это, оказывается, так весело!
— Довольна?
Искренне улыбнувшись Аки-куну, я кивнула:
— Ага. Очень. Это было просто супер.
— Ну и славно. Тогда давайте прибираться.
Мотидзуки-сэмпай принялся собирать дзабутоны с таким видом, словно говорил: «Ну дела-а». «А сам-то больше всех завёлся», — мысленно надулась я и тоже стала собирать разбросанные подушки.
На самом деле мне хотелось поиграть ещё, но время близилось к десяти вечера.
Спальня хозяев находилась далеко отсюда. Однако дом одноэтажный, и шуметь допоздна — значит причинять им неудобства, поэтому мы выключили основной свет, оставив лишь тусклый оранжевый ночник.
Забравшись в футоны, мы перекинулись дежурным «спокойной ночи».
...Но сна не было ни в одном глазу.
Возбуждение от битвы не отпускало, тело горело от адреналина, и всё моё существо словно находилось в полной боевой готовности.
— Мотидзуки-сэмпай, я, кажется, вообще не смогу уснуть.
— ...
— Сэмпай?
Я притихла.
Со стороны сэмпая донёсся раскатистый храп. Похоже, Мотидзуки-сэмпай из тех, кто спит громко. Понимая, что смеяться неприлично, я всё равно тихонько захихикала.
— Аки-кун, ты тоже спишь?
Я позвала его тихим шёпотом, едва сотрясая воздух. Куча футонов зашуршала. И вскоре я встретилась с его взглядом.
Аки-кун наверняка и не подозревает, что от одной этой мелочи моё сердце радостно затрепетало.
— Не сплю.
Видимо, ему тоже не спалось.
Шептаться после отбоя — словно нарушать какой-то запрет. Упиваясь этим чувством, я тихонько спросила:
— Эй. Эй. Можно к тебе?
И кончиком пальца легонько указала на его футон.
— Нельзя.
Но Аки-кун, казалось бы, мой соучастник, отказался. Без тени сомнений.
— Я не собираюсь распускать руки, но я всё-таки парень. Знаешь ли, я совсем... не уверен, что смогу сдержаться.
Он бросил быстрый взгляд назад — видимо, беспокоился о Мотидзуки-сэмпае.
Обернувшись, Аки-кун посмотрел на меня в упор — решительно и твёрдо.
— Потому что я хочу по-настоящему беречь Нао.
«Поэтому нельзя», — так ясно он мне отказал.
Глядя на такого Аки-куна, я выпалила то, что было на душе:
— А я хочу, чтобы ты дал им волю.
Я вроде бы понизила голос до шёпота, но прозвучал он на удивление громко. А может, мне лишь показалось.
Аки-кун остолбенел. А в следующий миг его лицо исказилось, словно от предательства.
— Ты... серьёзно?
— Угу, — я подтвердила это без малейших колебаний. — Я подумала: если мы возьмёмся за руки... то, наверное, я смогу уснуть.
Для этого мне жизненно необходима помощь Аки-куна. Я жутко расстроюсь, если он не протянет руку. И наоборот: мне нужна только его рука, иначе никак. Со всем остальным полный порядок.
От моего умоляющего взгляда Аки-кун густо покраснел — это было заметно даже в полутьме.
— Аки-кун?
Он вёл себя как-то странно. Может, у него температура?
Аки-кун закрыл лицо руками, простонав что-то вроде «А-а...» и «Ува-а...», а затем свирепо зыркнул на меня сквозь пальцы. Впрочем, ни капельки не страшно.
— Ни за что.
— А? Но почему?
Не успела я моргнуть, как он эволюционировал в «Упрямого Аки-куна».
— Нельзя, значит, нельзя.
— Жадина!
— Говори что хочешь, всё равно нет.
К нему было не подступиться. Уж не знаю почему, но, похоже, я испортила ему настроение.
В конце концов Аки-кун перевернулся на другой бок и отвернулся. Я недовольно цыкнула и надула губы.
Однако сдаваться после такой перепалки я не собиралась. С шуршанием натянув одеяло до самой груди, я жалобно шмыгнула носом.
В темноте я заметила, как плечи Аки-куна чуть дёрнулись. Куда бы он ни отвернулся, как бы ни притворялся обиженным, он всё равно ловил каждое моё движение.
Я позвала его, сделав голос таким, будто вот-вот расплачусь:
— Эй... неужели совсем нельзя?
— ...
В ответ — лишь тишина. Но приём точно сработал. Чувствовалось: нужен лишь ещё один лёгкий толчок.
— Аки-кун.
«Если и это не поможет, я просто залезу к нему под футон».
Пока я строила планы, ко мне с обречённым видом потянулось нечто.
Левая рука Аки-куна. В темноте белела его костлявая кисть. Просияв от радости, я пододвинулась ближе и крепко вцепилась в неё.
Я принялась вертеть ею как вздумается. Заставив его погладить меня по голове и коснуться щеки, я в ответ смело потёрлась о ладонь.
Будь я котёнком, наверняка бы ещё и замурлыкала. Я любила даже такого Аки-куна, от которого мне досталась лишь рука.
— Пожалуйста, хватит играть с моей рукой, — монотонно попросил Аки-кун, наконец повернувшись ко мне. Его лицо покраснело ещё сильнее.
Кажется, я переборщила. Раскаявшись, я вспомнила о своей главной цели и медленно переплела свои пальцы с пальцами его левой руки.
— А вы зря времени не теряете, воркуете, да?
У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло.
Голос из-за полуоткрытой раздвижной двери принадлежал Мотидзуки-сэмпаю.
Я мигом отпустила руку и в панике нырнула под одеяло. Но, поняв, что метаться поздно, высунула только голову.
— С-сэмпай... Я думала, вы уже спите.
— Я притворялся.
У меня не было времени восхищаться его актёрскими навыками.
Думая, что мы одни, я ластилась к своему доброму парню, смущала его и творила всё, что в голову взбредёт. Если сэмпай наблюдал за этим от начала до конца, дело принимало скверный оборот.
— Если хорошенько треснуть его подушкой по голове, может, удастся стереть память... — пробормотала я, заливаясь краской от стыда.
— Кончай нести эти опасные глупости. Так что там дальше?
Мне захотелось от всей души запустить подушкой в сэмпая, который злорадно посмеивался, подгоняя: «Ну же, ну же».
— Не будет никакого дальше. Я сплю!
— Ну, тогда давайте поболтаем о любви. Это ведь тоже часть очарования школьной поездки.
Тут я растерялась.
Само собой, после боя на подушках положено болтать о любви. Так уж заведено, но у меня не было ни малейшего желания выносить эту тему на всеобщее обсуждение.
— Если вы переживаете за меня, то зря. Я не такой хлюпик.
Лёжа на боку, я посмотрела на сэмпая поверх Аки-куна.
Мотидзуки-сэмпай лежал, заложив руки за голову. Куда смотрели его широко открытые глаза? На тусклый потолок? Или же...
— Не может быть.
Возможно, не стоило этого говорить. Но я не умею делать вид, будто ничего не замечаю.
— Невозможно оставаться в порядке... когда уходит любимый человек.
— Раз уж даже ты это поняла, значит, мне ещё учиться и учиться.
Мотидзуки-сэмпай горько усмехнулся. Его тяжёлый вздох колыхнул полутьму.
Разговор, прерванный на ферме, возобновился.
— И во сне, и наяву... хотя в последнее время я почти не сплю. Я всё время думаю о Мори. Просто не могу выбросить её из головы.
Его тихий голос, лишённый всяких эмоций, походил на шёпот самой ночи.
— У меня накопилась куча вопросов, я о многом хотел узнать. Но на поминках мама Мори была не в состоянии разговаривать... И тогда её отец передал мне письмо. Сказал, что Мори написала его для меня. Наверное, за день до того, как слегла окончательно.
Я вспомнила. Как-то раз я видела в школе Мотидзуки-сэмпая, сжимающего розовый конверт.
Сэмпай носил письмо с собой, никак не решаясь его вскрыть. По его словам, после долгих сомнений он всё-таки собрался с духом и прочёл послание в одиночестве, запершись в комнате школьного совета.
В письме Судзуми-сэмпай всё рассказала без утайки. О том, как в детстве породила доппельгангера. О том, что живёт с бабушкой и дедушкой в Фудзиномии. О том, что здорово рисует. И о том, что когда-нибудь хочет нас познакомить.
Мотидзуки-сэмпай умолчал об этом, но суть послания наверняка крылась в другом. В письме для Рё-сэмпай Судзуми-сэмпай обмолвилась, что оставила ему ответ на признание в любви.
Не касаясь этой темы, Мотидзуки-сэмпай продолжил рассказ:
— Возможно, сработало предчувствие. В конце письма был указан адрес в Фудзиномии. Увидев его, я тут же решил поехать. Оглядываясь назад, понимаю: наверное, я просто хотел сбежать от реальности. Да и в школу идти совсем не хотелось.
Когда он признался отцу Судзуми-сэмпай, что собирается в Фудзиномию, тот связался с родителями.
Таэко-сан с мужем помнили Мотидзуки-сэмпая и его семью — единственных гостей на поминках помимо родственников. В итоге всё прошло гладко, и со вчерашнего вечера он гостил в их доме.
На ферму он сегодня отправился по совету Таэко-сан — та предложила осмотреть достопримечательности. Сама Таэко-сан с мужем были заняты делами, поэтому лишь подбросили его туда и забрали обратно.
— Полагаю, приехав сюда, я во многом разобрался. Мори, с которой я ходил на фестиваль фейерверков, была настоящей Мори, а после летних каникул под её видом скрывался доппельгангер... это была Рё. Если подумать, многие моменты казались странными, но я тогда сам был, мягко говоря, не в себе. Впрочем, теперь это звучит как нелепое оправдание.
Силуэт сэмпая, на лице которого проступила горечь, расплылся у меня перед глазами.
— Простите меня, Мотидзуки-сэмпай.
Возможно, мной двигало желание самоутвердиться. Или я просто хотела очистить совесть. Но я не могла не извиниться.
— Простите за то, что ничего вам не рассказала.
Расскажи я обо всём Мотидзуки-сэмпаю с самого начала...
Возможно, он успел бы навестить Судзуми-сэмпай, пока та лечилась дома. Пусть они и не смогли бы поговорить, но он успел бы нежно коснуться её щеки, пока та не остыла.
Я промолчала, потому что поставила чувства Рё-сэмпай на первое место. Эта девушка, отчаянно пытавшаяся исполнить долг ради Судзуми-сэмпай, была словно зеркало, отражающее меня саму.
Но это не оправдывает того, что я пренебрегла чувствами Мотидзуки-сэмпая.
— Не извиняйся. Я не собираюсь выливать на тебя своё недовольство.
Пока я молчала, не находя слов, Мотидзуки-сэмпай слабо усмехнулся.
— Кстати, вы ведь с самого начала обо всём знали.
— ...Да.
— Я помню твою импровизацию, Айкава, в «Сказании о старике Такэтори в новом переводе», — Мотидзуки-сэмпай процитировал по памяти: — Ты же знаешь: если всё так и останется, то все о тебе забудут. Знаешь, что не останешься ни в чьей памяти. Так не строй из себя всепонимающую.
Слова, которые я тогда выкрикнула, позабыв даже о зрителях, он сейчас повторил звонким, отчётливым голосом.
— Тот момент... он тяжело отозвался в груди. Думаю, остальные зрители почувствовали то же самое. Дело не в актёрском мастерстве. Искренние чувства всегда бьют прямо в сердце... А потом я догадался: возможно, Айкава такая же, как Рё. Я прав?
Я смогла выдать ту импровизацию лишь потому, что я — это я. Я знала (и это не самодовольство), что эти слова не зацепили бы зрителей, прозвучи они из уст человека, не пережившего нечто подобное.
— ...Да.
Я кивнула, не пытаясь выкрутиться, и вкратце объяснила, как устроены доппельгангеры... реплики.
Мотидзуки-сэмпай слушал с огромным интересом. Когда я закончила, Аки-кун, не вставая с футона, поднял руку:
— Кстати, а как вы поняли, что я тоже реплика?
— Ну, вы ведь так дружненько прогуляли школьную поездку. Да и называете друг друга «Аки» и «Нао».
— То есть на самом деле вы не были до конца уверены.
— Ну ты и жук... хватит придираться к мелочам, Аки...
Смерив Аки-куна взглядом, Мотидзуки-сэмпай ненадолго замолчал, а затем обронил:
— Я давно хотел извиниться перед тобой.
— А?
— Где-то в мае Мори вызвала Хаясэ в комнату школьного совета. Чтобы допросить: правда ли, что он поднимал руку на младшеклассников.
Я затаила дыхание.
Если дело происходило в мае, значит, речь шла не о Рё-сэмпай, а о Судзуми-сэмпай. Будучи президентом школьного совета, она отличалась обострённым чувством ответственности. Услышав слухи, она попросту не могла закрыть на них глаза.
— За Хаясэ водились и другие тёмные делишки, поэтому мы перестраховались и позвали на разговор куратора. Но этот тип ни в чём не признался. Наоборот, заявил, что его бесят эти лживые слухи, и потребовал от школьного совета с ними разобраться.
— Вполне в его духе, — спокойно ответил Аки-кун. Наверняка сейчас он мысленно обращался к памяти Санады-куна.
— Расспрашивать других учеников было бесполезно. Парни из баскетбольного клуба помалкивали, боясь мести Хаясэ... В итоге он по какой-то причине перестал ходить в школу, но факт остаётся фактом: мы ничем не смогли помочь.
Мотидзуки-сэмпай попытался приподняться, но Аки-кун остановил его:
— Не нужно передо мной извиняться. Пострадал-то Шуя.
— ...Вот как. Виноват.
— И ещё: даже если встретитесь с самим Сюей, пока ничего ему не говорите. Если он услышит имя Хаясэ-сэмпая, снова может забросить учёбу... Хотя вы и сами наверняка это понимаете.
— Да. Зарублю на носу, — Мотидзуки-сэмпай напряжённо кивнул.
«Я давно хотел извиниться», — сказал он. У него наверняка была масса возможностей сделать это раньше — например, во время подготовки к фестивалю Сэйрё. Но он молчал: внимательно наблюдал за состоянием Аки-куна, пытаясь понять, безопасно ли вообще поднимать эту тему.
— Слушай. В сентябре с Хаясэ играл в баскетбол ты, Аки? — следом Мотидзуки-сэмпай заговорил о тех событиях.
В тот день в спортзале собралась толпа учеников с разных параллелей. У меня не было времени разглядывать окружающих, но среди них наверняка стояли и Мотидзуки-сэмпай, и Рё-сэмпай.
Мотидзуки-сэмпай, терзаемый чувством вины и собственной беспомощности, не мог отвести глаз. Наверняка он следил за матчем с совершенно иными чувствами, нежели я.
— Да, я.
Мотидзуки-сэмпай уверенно кивнул, словно пазл в его голове наконец-то сложился.
— Я так и думал. Такое было под силу только тебе.
Я изумлённо захлопала глазами.
— И я в очередной раз убедился. Я никогда не смогу породить реплику.
Едва зародившийся в голове вопрос тут же стёрся его словами.
— Почему вы так в этом уверены?
Мне стало жутко любопытно, на чём основана его уверенность.
Ведь у Мотидзуки-сэмпая, признавшегося, что он не хочет ходить в школу, тоже вполне могла появиться реплика. Меня это не на шутку тревожило.
— Потому что я — это я, — ответил Мотидзуки-сэмпай твёрдо и без тени сомнений.
И тогда до меня дошло. Лёжа на футоне, Мотидзуки-сэмпай с самого начала смотрел вовсе не на потолок.
Сквозь эту давящую преграду его взгляд устремлялся в бескрайнее ночное небо. Словно он мысленно представлял сцену, где играют актёры.
И потому с искренней, лишённой всякой бравады улыбкой он уверенно произнёс:
— Я не сбегу. Ту часть меня, что любит Мори, и ту, что занималась театром вместе с Рё, я ни за что не стану делить ни с кем. Потому что... все эти воспоминания, какими бы болезненными, тяжёлыми или невыносимыми они ни были, — всё это моё.
Лёжа на спине, Мотидзуки-сэмпай с силой ударил себя кулаком в грудь. Этот гулкий удар, казалось, сотряс и моё сердце, хоть я и находилась поодаль.
— Это принадлежит только мне. И я не отдам этого никому, даже собственному двойнику!
Я медленно выдохнула.
— ...Вы удивительный человек, Мотидзуки-сэмпай.
И сильный. Он изо всех сил старается быть сильным, потому он такой крутой.
Я тоже устремила взгляд в невидимое ночное небо. Какими бы густыми ни были облака, луна продолжит свой путь, а звёзды — будут мерцать и петь свои песни.
Наверняка в будущем Мотидзуки-сэмпай выйдет на куда большую сцену, чем школьный спортзал или городской культурный центр. В ослепительном свете софитов он будет метаться по подмосткам, купаясь в громовых овациях растроганной публики.
И произойдёт это не в таком уж далёком будущем. Я была в этом абсолютно уверена.
— Да не такой уж я и удивительный. В общем, я решил: буду участвовать в февральском Кисараги-выступлении.
Усмехнувшись, сэмпай повернулся к нам и поднял указательный палец.
— Я буду единственным актёром. Хочу поставить моноспектакль. Наших ребят я тоже позову, но буду рад, если и вы двое поможете за кулисами. На репетиции можете заглядывать ненадолго. Да даже если просто придёте зрителем — милости просим.
У меня было искреннее желание помочь. Но мешали обстоятельства — я не могла согласиться так легко.
— Мы не знаем, сможем ли и дальше ходить в школу.
Некоторое время Мотидзуки-сэмпай озадаченно молчал, а затем ожесточённо почесал затылок.
— А, точно. Будь у меня огромный особняк, я бы вас двоих приютил... Ой, извини. Прозвучало так, будто вы щенки или котята. Бестактно вышло.
— Ничего страшного. Я ведь знаю, что вы бестактный человек, Мотидзуки-сэмпай.
— Это ещё что значит?
Сэмпай зыркнул на меня, но я сказала ровно то, что имела в виду. Бестактность — неотъемлемая черта Мотидзуки Сюна.
Тут Мотидзуки-сэмпай громко зевнул. Заразившись, Аки-кун тоже прикрыл рот рукой, подавляя зевок.
— Кстати. Существуют ли другие реплики, помимо вас с Рё?
— Кто знает, — Аки-кун склонил голову набок.
Мотидзуки-сэмпай, видимо, и не ждал точного ответа, поэтому беспечно продолжил:
— Просто в мире полно сообщений о встречах с доппельгангерами. Взять того же Акутагаву Рюноскэ или историю про «Вернувшуюся русалочку». Вот мне и стало интересно: вдруг в таких случаях речь тоже идёт о репликах.
«Вернувшаяся русалочка» — это реальная история, породившая современную легенду о доппельгангере.
Несчастный случай на воде на севере Германии в 1985 году. Девушка по имени Алоизия Ян впала в кому и попала в больницу, а в это же самое время её парень и друзья видели, как по пляжу гуляла женщина, как две капли воды похожая на неё.
— Кстати, на летних каникулах по телевизору показывали специальную передачу про эту Алоизию.
— А? Серьёзно?
Я об этом слышала впервые.
Этим летом у меня не выдалось ни единого выходного. Сунао, судя по всему, увлекалась НЛО, но к «Вернувшейся русалочке» оставалась равнодушна, поэтому, даже застань она анонс передачи, вряд ли стала бы смотреть.
— Там старшая сестра Алоизии впервые дала интервью. Сама Алоизия вроде бы ещё жива, но в передаче не участвовала.
— Ого...
— И то, что рассказала сестра, сильно врезалось мне в память. Говорят, за несколько дней до трагедии Алоизия хотела умереть...
— Хотела умереть?
— Ага, — кивнул Мотидзуки-сэмпай, потирая глаза. Казалось, он засыпал на ходу. — В то время у Алоизии был парень. Но он влюбился в другую и бросил её. Сестра считает, что именно это подтолкнуло Алоизию к мыслям о смерти... Хотя, после того как она очнулась в больнице, то ли из-за последствий травмы, то ли ещё почему, желание умирать у неё отпало.
— ...Иными словами, это был не несчастный случай, а попытка самоубийства? — спросил Аки-кун севшим голосом.
Я подумала о том же самом, в растерянности пытаясь осмыслить дальнейшее. Что, если загнанная в угол Алоизия, прямо перед тем как броситься в море, породила реплику?..
— Неужели Алоизия попросила реплику... толкнуть её в спину?
«Умоляю. Столкни меня в море. Помоги мне».
Неужели Алоизия приказала нечто подобное только что рождённой реплике?
Кровь отлила от лица. Тяжело сглотнув, я попыталась это представить.
Нет, вообразить такое я не могла. Это просто невозможно. Я ведь уже пыталась свести счёты с жизнью в том самом море. Хотела сгинуть в волнах, что были чернее самой тьмы. И помыслить не могла о том, чтобы столкнуть туда Сунао.
Но Рё-сэмпай говорила: мы без лишних раздумий делаем то, на что оригиналы не способны. Мы искажены именно таким образом.
Выходит, реплика Алоизии тоже?.. Но это же чистое безумие. Как ни крути, невозможно покорно подчиниться приказу столкнуть кого-то в воду.
«Стоп», — я озадаченно склонила голову.
Если так, то почему же мы...
— Мотидзуки-сэмпай.
— ...
— Мотидзуки-сэмпай?
Я позвала его, желая прояснить мелькнувшую в голове догадку, но ответом послужило лишь мирное сопение.
Этот звук кардинально отличался от того наигранного храпа, что раздавался совсем недавно. К Мотидзуки-сэмпаю пришёл сон — впервые за последние несколько дней.
Решив, что будить его будет жестоко, я замолчала.
Я уставилась в потолок. Там клубилась лишь густая, безмолвная тьма.
С улицы не доносилось ни звука, ни стрекотания насекомых, а воздух, ласкавший выглядывающие из-под одеяла щёки и тыльную сторону ладоней, был пронзительно холодным.
Но, несмотря на холод, моё сознание оставалось кристально ясным.
То ли тело удивлялось жёсткой подушке, то ли сказывалась ночёвка в доме людей, которых я видела впервые в жизни. А может, всему виной та самая тревога, что бередила мне душу.
Будто пытаясь вырвать меня из пучины раздумий, кто-то кричал мне: «Не думай».
«Тебе больше не нужно об этом думать. Можно оставаться в неведении».
Интересно, кому принадлежал этот голос — Сунао или...
— ...Нао.
Аки-кун медленно протянул ко мне руку. Я тут же ухватилась за неё.
Стоило сжать пальцы, как всё стало ясно: наши руки мелко дрожали. И даже когда мы делились друг с другом теплом, дрожь не унималась.
Как было бы здорово списать всё на холод.
Я прижала ладонь Аки-куна ко лбу и закрыла глаза, словно в молитве.
В виске, вдавленном в подушку, гулко и быстро бился пульс. Раз сердце перебралось в такое место, что же теперь вложить в опустевшую грудь?
Я сжимала его руку, цепляясь за неё как за спасательный круг. В этой тьме есть только Аки-кун. Только мы вдвоём.
— Спокойной ночи.
Голос с соседнего футона мягким эхом отозвался в ушах.
Мысленно моля этот ласковый отзвук не исчезать, я расслабила невольно сжатые губы.
И бережно, очень бережно, словно обводя контуры, произнесла те же слова:
— Спокойной ночи, Аки-кун.
...Ах.
Я наверняка никогда не забуду этот момент. Буду вечно лелеять его, любить, бережно хранить в сердце, сделав частью своей вечности. Стану ли я старушкой или нет...
Понаблюдав, как Аки-кун с явным облегчением закрывает глаза, я тоже попрощалась с полутьмой.
Но я знаю. Даже пока мои глаза закрыты, шаги конца неотвратимо приближаются. Как бы сильно я ни съёжилась, от надвигающегося морозного сезона никуда не скрыться.