Отец привел меня в мою комнату на втором этаже. Как только дверь закрылась, его лицо окаменело. Сложив руки на груди, он присел так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Дэни.

— ...Да?

Из-за двери доносился приглушенный гул голосов, но в комнате воцарилась тишина, холодная, как тонкий лед. Острый взгляд его серо-карих глаз, казалось, прошивал меня насквозь. Тело начало мелко дрожать. Почтительно сложив руки, я осторожно спросила:

— Может быть, вы из-за того, что я, угх...

Не успела я договорить, как его огромная ладонь мертвой хваткой вцепилась мне в горло. От неожиданности я едва не закричала, но крик был мгновенно задушен сдавившей шею силой. Я захрипела, как раненое животное, а отец ледяным тоном прошептал мне на ухо:

— Слышал, ты болтала Селе, что, возможно, есть другой настоящий преступник?

— Э-это, угх...

— И почему ты продолжаешь нести одно и то же? А? В чем твоя проблема, Дэни?

Глаза отца жутко блеснули. Я зажмурилась и с трудом выдавила:

— М-мне сказали, что в семье Селы много полицейских... Вот я и подумала, вдруг она м-может дать совет, угх...

— Тупая сука.

Хватка отца становилась всё сильнее. Я начала задыхаться, лицо горело, глаза наполнились слезами. Но страшнее страха смерти был этот бесчувственный, холодный взгляд, которым он смотрел на меня.

— Я надеялся, ты понимаешь, что этот инцидент — не просто твое личное приключение. Ты меня разочаровываешь.

Отец швырнул меня на пол и начал расстегивать часы. Лодыжка, которая еще не до конца зажила, отозвалась пульсирующей болью.

— О-отец...

Я поползла назад, волоча тело по полу. Мое лицо наверняка было жалким, всё в слезах и соплях.

— И почему вы все так меня разочаровываете.

Отец холодным взглядом окинул комнату, явно подыскивая что-то, что могло бы заменить розги. Я упала на колени и, умоляюще сложив руки, запричитала:

— Я виновата. Всхлип, я б-больше так не буду...!

— Тсс. В доме полно гостей.

Отец вытащил с моей полки тяжелую книгу, похожую на словарь. Его рука с книгой угрожающе взметнулась вверх. Острые углы переплета пугающе блеснули. В ужасе я зажмурилась. Но за секунду до того, как удар должен был обрушиться на меня, раздался стук.

Тук-тук.

— Можно войти на минуту?

Это был голос Ремингтона. Чтобы не выдать свое прерывистое дыхание, я зажала рот рукой, а отец, недовольно поморщившись, подал мне знак. Я тут же вскочила на ноги. Я не знала, зачем Ремингтон пришел, но всё мое существо заполняло лишь одно: дикое облегчение от того, что меня не ударили.

— Прошу прощения, что прерываю ваш разговор.

Открыв дверь, Ремингтон уверенно шагнул в комнату. Лицо его было невозмутимым, как всегда, но само это бесцеремонное вторжение было совсем на него не похоже.

— Дэни обещала одолжить мне пару пластинок, но я забыл их забрать. Дэни, как назывался тот альбом?

— А...

Не совсем понимая, что происходит, я просто вытащила несколько дисков группы, которая, как он когда-то говорил, ему нравилась, и протянула ему. Тогда Ремингтон вдруг снова заговорил невпопад:

— Думаешь, этого хватит? Ты обещала еще и DVD.

— А?

— Можно я сам выберу?

Ремингтон принялся сосредоточенно изучать полки, делая вид, что выбирает. Только тогда я поняла: он пытается меня защитить. Где-то глубоко в груди защемило от боли.

— Выбирай не торопясь.

Вернув лицу привычное благородное выражение, отец бросил на меня взгляд, означающий «поговорим позже», и вышел. Дверь закрылась, послышались его шаги по лестнице. Только тогда Ремингтон выпрямился.

— Твой отец, когда злится, бывает весьма строгим, да?

— А, да. Немного.

К счастью, он, кажется, не заметил, что секунду назад меня душили. Слава богу. Делая вид, что поправляю воротник, я попыталась скрыть покрасневшую кожу на шее. Мое лицо, наверное, было мертвенно-бледным. Тело всё еще мелко дрожало от пережитого ужаса.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Да так. Случайно.

Равнодушно ответил Ремингтон, поднимая с пола мою упавшую заколку. Я протянула руку, чтобы забрать ее, но он подошел и сам аккуратно заколол ее мне в волосы.

Ремингтон ни о чем не спрашивал. Ни за что меня наказывали, ни почему мое лицо было залито слезами. Он просто вытащил несколько салфеток и вложил мне в руку.

— Давай немного посидим, прежде чем выходить.

Он непринужденно сел на мою кровать и похлопал по месту рядом с собой. Сжимая салфетки, я села рядом.

Иногда тишина утешает лучше любых, даже самых правильных слов. Мне нравилось его молчание. И эта его небрежная забота — просто быть рядом. Страх постепенно отступал.

— ...Как стыдно.

Я промакивала щеки салфеткой, когда рука Ремингтона молча потянулась к моему лицу. Кажется, он хотел убрать прилипший клочок бумаги. Теперь мне было уже не так неловко. Он и так слишком часто видел меня в жалком состоянии.

— Отец не всегда так злится.

Выпалила я, боясь, что Ремингтон может превратно подумать о моем отце. Ремингтон не ответил. Скрестив руки на груди, он просто смотрел куда-то вдаль за окном. А затем вдруг повернул голову и внимательно посмотрел на меня. Я растерялась и отшатнулась.

— Т-ты чего...

— Смотрю, пришла ли ты в норму.

Лицо вспыхнуло. Я смущенно отвела взгляд, а Ремингтон с усмешкой выудил из моей руки смятую салфетку и забросил ее в мусорную корзину. Парень, который морщится от брезгливости, если в кафетерии на стол упадет хоть капля соуса, сейчас без малейшего колебания взял салфетку, которой я вытирала слезы и сопли. Это было странно и вызывало щемящее чувство.

— Тебе не противно?

— О чем ты?

Казалось, он искренне не понимает, о чем я.

— ...Да так. Ничего.

Я покачала головой.

— А почему этот цветок стоит здесь?

Спросил Ремингтон, указывая на вазу на столе. В ней стоял тот самый искусственный синий цветок из сада Элеоноры.

— Мне он так понравился. Я спросила Элеонору, где такие продаются, и она прислала его мне. Красивый, правда?

— Неожиданно. Я думал, тебе нравятся цветы понежнее.

— Я тут подумала... этот цветок очень крутой.

Я взяла вазу и поднесла ближе к Ремингтону. Кончики моих пальцев, горящие от слез, всё еще были красными.

— Посмотри. Это ведь подделка, но как ни глянь — выглядит как живой. Пока тебе не скажут, ни за что не догадаешься.

— И что с того?

— А то, что это потрясающе. Чтобы фальшивка стала настолько похожей на оригинал, нужно приложить массу усилий. Чтобы стать такой идеальной подделкой, заставляющей всех верить в свою истинность, нужно стараться куда усерднее остальных.

Сказала я, поглаживая лепестки синего цветка.

— Я — фальшивая Родерсон. Клеймо «приемная» останется со мной до самой смерти. Я никогда не смогу стать настоящей.

Ремингтон наблюдал за моими движениями, а затем перевел взгляд на меня. Когда наши глаза встретились, мне стало неловко. Я впервые говорила кому-то подобные вещи.

— Раз так, я хочу стать как этот цветок. Стать такой идеальной подделкой, чтобы все верили, что я с рождения настоящая Родерсон. Более настоящей, чем оригинал... великолепной подделкой.

— …….

— Но мне еще многого не хватает. У меня нет таких способностей, как у тебя, я не умею общаться с людьми и плохо скрываю эмоции. Из-за меня Терри исключили, а тебе пришлось стать моим бадди. Я опять сболтнула лишнего, и сегодня отец меня за это наказал...

Вот в чем заключалась моя мечта. Не разочаровывать отца. Стать человеком, достойным фамилии Родерсон. Кто-то бы посмеялся: «Разве это можно назвать мечтой?», но в моем мире всё было именно так.

Ремингтон молча и пристально смотрел на меня. Он вряд ли мог понять мои чувства. Чувства фальшивки. Чувства такой девчонки, как я, которой приходится постоянно бороться, подвергать себя цензуре и держать в узде. Смутившись, я просто принялась без нужды нажимать пальцем на лепестки. И тут раздался его голос:

— Этот цветок называется синий гранат.

— М?

— Он не фальшивка, имитирующая что-то настоящее. Синий гранат — это цветок сам по себе. Просто он был создан искусственно.

Когда я подняла глаза, лицо Ремингтона было таким нежным, что казалось беззащитным.

— Этот цветок не был скопирован с другого цветка, и его создавали не для того, чтобы заменить настоящий. Это просто цветок по имени синий гранат.

— …….

— Так что ты — это просто ты. Твоя фамилия может быть Родерсон, но твое имя — Дэйна. И в этом имени нет никакой фальши.

В тот момент я почувствовала, как всё вокруг замерло, словно время замедлило свой ход. Губы Ремингтона казались невероятно четкими; я медленно втянула воздух и с трудом выдохнула. Каждое слово, слетевшее с его губ, окутывало меня, как ноты. Словно музыка, ставшая частью пространства; его голос и его дыхание растворились в воздухе, и мне хотелось вдыхать их до тех пор, пока легкие не заболят.