Мы пили кофе, ели печенье, принесенное Анной, и много разговаривали. О фотографии на главной странице таблоида, о назойливых журналистах, о настоящих преступниках.

Вместе посмотрели мой книжный шкаф. На его полках было полно вещей, которые могли бы ему понравиться: множество книг, пластинок, DVD-дисков. Сначала Ремингтон осматривал всё с равнодушным видом, но постепенно его лицо менялось, и он стал похож на ребенка, нашедшего сокровище.

— Это же распроданный тираж, как ты его достала?

— Сестра Боуэн привезла с аукциона в Лондоне. Круто, да?

Он причмокнул губами. Видимо, завидовал. Пока он разглядывал коллекцию, я достала одну пластинку и включила ее. У альбома было отличное название: «Что бы люди обо мне ни говорили, это не я».

— Я тоже люблю этот альбом.

Сказал Ремингтон, нахмурившись и повернувшись ко мне. Видимо, он очень ему нравился. Он всегда хмурился, когда ел что-то вкусное.

Мы сидели рядом на кровати, слушали музыку и болтали обо всем на свете. Каждый раз, когда я включала ему новую песню, Ремингтон поддакивал: «Неплохо» или «Я тоже люблю эту песню», и, воодушевленная его реакцией, я даже показала ему свои тайные сокровища.

— Раз ты прячешь их так глубоко, значит, это твои самые любимые альбомы?

— Ага!

Пи Джей Харви, Фиона Эппл, Blonde Redhead... Всех этих исполнителей любил Дэниал.

— Это музыка, которую я слушаю чаще всего. Но отец ее терпеть не может. Кажется, он считает ее богохульной.

— Наверное, просто не хочет, чтобы его дочь увлекалась депрессивными песнями.

Ремингтон постукивал ногой в такт музыке, льющейся из колонок. Женщина с голосом, словно находящимся на грани нервного срыва, пела пророческие слова о том, что он снова останется один.

— На самом деле все эти альбомы собрал Дэниал. А после его смерти, когда выходят новинки, я покупаю их сама и пополняю коллекцию.

— Хороший друг.

Ремингтон не стал расспрашивать о Дэниале. История о втором ребенке в семье Родерсонов, погибшем в огне, и без того была слишком известна.

Многие верили, что поджог устроил мой родной отец или я сама; не знаю, что об этом думал Ремингтон. Считал ли он меня виноватой?

Я пристально смотрела на Ремингтона, увлеченно слушающего песню. Музыка подходила к концу, обещая: даже если ты станешь монстром, я всё равно буду рядом с тобой.

— Слушая такую музыку, начинаешь думать, что в мире существует множество форм крика. И каждый кричит по-своему.

Сказал Ремингтон, читая заднюю обложку пластинки.

— Наверное, поэтому такая музыка и популярна. Людям нужны те, кто будет кричать вместо них.

— То, что ты сейчас сказал... Это очень красиво. Почему-то это утешает.

— ...Да ладно тебе.

От моих слов Ремингтон тут же смутился и неловко кашлянул. Но я правда считала, что он сказал очень красиво.

После этого мы болтали еще очень долго.

Я впервые так много разговаривала с Ремингтоном. Вся неловкость, которая была, когда он только вошел в комнату, куда-то испарилась, и теперь мне было с ним просто комфортно.

Более того, наш разговор был по-настоящему интересным. Удивительное дело. Теперь мне с ним комфортно. Наши отношения определенно стали не такими, как раньше.

Я подумала, что было бы здорово, если бы мы и дальше оставались в таких отношениях. Я больше не хотела, чтобы он меня ненавидел, и не хотела, чтобы был ко мне равнодушен. Я хотела стать к Ремингтону немного ближе и узнать о нем чуть больше.

— Я тут подумала, пока мы были там заперты...

Сказала я, повернувшись и посмотрев ему прямо в глаза. Ремингтон, вертевший в руках обложку пластинки, тоже перевел на меня взгляд.

— Я никогда не забуду, что ты мне помог. И если с тобой что-нибудь случится, я не останусь в стороне.

— …….

— Неважно, хороший ты человек или плохой, нравлюсь я тебе или нет — я просто встану на твою сторону. Как ты встал на мою.

Ремингтон молча и серьезно смотрел на меня.

Я чувствовала, что он больше не слушает музыку. Он слушал меня, был сосредоточен на мне и думал обо мне.

— А что, если я и правда очень плохой человек?

Тихо спросил он. Я ответила быстро, словно только этого и ждала:

— Ничего страшного.

— Даже если я хуже, чем ты можешь себе представить?

— ...Мне всё равно.

— Даже если я совершил непростительный поступок?

— Непростительных поступков не бывает. В каждом из нас есть немного плохого.

Я мягко улыбнулась.

— Конечно, я заступлюсь за тебя только один раз. Ты ведь тоже помог мне один раз.

Я добавила это шутливым тоном, и Ремингтон, до этого смотревший на меня с напряженным лицом, расслабился и тихо рассмеялся. Почему-то он выглядел так, словно с его плеч упал тяжелый груз.

— Какая же ты эгоистка. Такое огромное дело считаешь за один раз. Чтобы было честно, нужно засчитать как минимум за три.

— Ладно. Хорошо. Пусть будет ровно три раза.

Увидев его улыбку, я тоже не смогла сдержать смеха. Когда я улыбнулась, глядя на него, он кашлянул и снова отвернулся. Его уши всё еще были красными.

Смотря на профиль Ремингтона, я мысленно читала заклинание: «Я помогу тебе. Будь то Дункан или мерзкие репортеры — я остановлю их, что бы ни случилось. Поэтому, пожалуйста, не вспоминай. Причину, по которой ты должен меня ненавидеть, какой бы она ни была — не вспоминай».

— Хотелось бы, чтобы каждый день был таким, как сегодня.

Тихо пробормотала я, меняя пластинку. Нам нужна была музыка повеселее.

***

Когда Ремингтон ушел, я позвонила отцу и честно призналась, что он приходил меня навестить. Тогда отец велел передать трубку Максвеллу.

«Макс, дай Дэни пощечину».

Едва прозвучал приказ, как Максвелл наотмашь ударил меня по щеке. Раздался резкий звук, и моя голова резко мотнулась в сторону. Максвелл с бесстрастным лицом тут же отчитался отцу:

— Ударил.

Звонок сразу же оборвался. Анна, чуть не плача, тут же приложила к моей щеке пакет со льдом. Такое наказание было сущим пустяком. Пока я спокойно держала лед, Максвелл раздраженно стиснул зубы.

— Тебе настолько не хочется, чтобы я имел на тебя компромат?

Я ничего не ответила и просто ушла в свою комнату.

Максвеллу никогда не понять, какое у меня сегодня настроение. Жалкий человек.

***

Отец одержал уверенную победу с огромным отрывом. Телевидение, интернет, газеты — всё пестрело новостями о его триумфе. Некоторые издания даже делали смелые прогнозы о том, что через два года он станет сильным кандидатом в президенты. Если так пойдет и дальше, возможно, он превзойдет даже своего деда, прославившего фамилию Родерсон.

Я вернулась в Эрратум только после того, как победа отца была официально подтверждена. Я давно поправилась, но мне пришлось пропустить школу, чтобы ситуация казалась более серьезной. Политика — сложная штука.

День моего возвращения в Эрратум. В тот день тоже шел снег. В машине играли ранние рождественские песни, а за окном, на фоне темнеющего неба, кружили крупные хлопья снега.

«Говорят, в Эрратуме есть легенда: если в снежный день загадать желание на этом мосту, оно обязательно сбудется. Может, и вы загадаете, мисс?»

Глядя в окно, я на мгновение закрыла глаза. Что я загадывала, когда впервые оказалась на этом мосту? Тогда у меня и желаний-то толком не было. Жизнь казалась мне лишь тем, что нужно просто перетерпеть.

Но теперь и у меня появилось маленькое желание.

Пожалуйста, пусть мне не будет грустно.

Пожалуйста, позволь мне быть такой же счастливой, как в последние дни.

Впервые в жизни я по собственной воле сложила руки в молитве.

***

Зимний Эрратум был таким же мрачным и прекрасным, как и в день, когда он впервые встретил меня. Но меня больше не подавляли эти белые замки. Теперь я была выпускницей, и сильно отличалась от той себя, что была год назад.

— Как же мне ее жаль. Жизнь у нее — не позавидуешь.

— И чего ее жалеть. Может, ее и не похищали по-настоящему. Говорят же, что это могло быть просто подстроенное шоу ради выборов.

Ребята всё так же любили посплетничать, но эти слова меня больше не задевали. Кто-то хотел, чтобы мне было еще больнее, кто-то хотел, чтобы моя боль оказалась ложью. Но то, чего хотят другие — это не мои проблемы.

Для меня куда важнее было заполнить с Кэсси заявление на продление совместного проживания и срочно научиться игнорировать Дункана, который то и дело пытался меня задеть.

А еще Ремингтон.

«Программа бадди завершена. Отправьте сообщение с благодарностью вашему бадди за его помощь»

Когда я получила это уведомление, мне, честно говоря, стало страшно. То, что программа завершилась, означало, что закончилось и его чувство долга по отношению ко мне. У него больше не было причин заботиться обо мне или заговаривать со мной.

Едва эта мысль пришла мне в голову, как показалось, что все нити, связывающие нас, оборвались. Я боялась, что всё то, что он показал мне, когда приходил навестить, исчезнет, словно сон, и станет неправдой.

Но мои опасения не оправдались.

— Что слушаешь?

— ...А?

Я сидела в столовой, ела обед и слушала музыку, как вдруг наушник выпал из моего левого уха. Я вздрогнула и подняла голову — передо мной стоял Ремингтон с подносом. Он сел рядом со мной и вставил наушник себе в ухо.

— Хорошая песня.

Сказал он, открывая свой ланч-бокс. Всё произошло так естественно. На моих губах появилась улыбка, и мы, словно по договоренности, сидели рядом и обедали.

Как и всегда, он дождался, пока я доем. После обеда он взял мою сумку и проводил меня до кабинета мисс Жаклин. А потом сказал:

— Увидимся после урока. Я зайду за тобой.

— А, угу.

Я растерянно кивнула.

Не знаю, что заставило его так измениться. Возможно, я была для него просто заменой Элеоноры. Но я не помню, чтобы он когда-нибудь провожал Элеонору до кабинета или ждал ее после занятий.

Тогда почему он делает это для меня?

Я думала об этом весь урок. О том, как Ремингтон изменился.

Впрочем, неловкость, вызванная его сопровождением, исчезла уже через неделю. Как известно, даже самые непривычные вещи становятся обыденными, если повторить их пять-шесть раз.

Я постепенно привыкала к Ремингтону, который меня ждал. К тому, что он ждет, пока я медленно жую; ждет, когда я последней выхожу из аудитории; и к тому, что он замедляет шаг, подстраиваясь под мою медленную походку.

Казалось, и наши чувства продвигаются вперед с такой же неспешной скоростью.