Многие навещали меня в палате. Мне приходилось давать бесконечные интервью, заново переживая тот день, рассказывая о своем ужасе и страхе. Журналисты фотографировали мое бледное лицо и просили рассказать поподробнее, «насколько жестокими и безжалостными были эти нелегальные иммигранты».

Меня выписали только спустя месяц.

Я медленно поправлялась. Поначалу из-за кошмаров я просыпалась по ночам, и меня рвало, но когда врач увеличил дозу лекарств, кошмары постепенно отступили.

Анна каждый раз проверяла мой рот, убеждаясь, что я проглотила таблетки. После приема лекарств призраки, бушевавшие внутри меня, действительно немного затихали. Я даже не видела снов.

Но если я, выпив таблетки, ложилась на кровать, крест на потолке начинал вращаться. Он превращался в зрачок, а синие обои тут же окружали его, становясь радужкой.

Глазами Ремингтона.

«Если бы ты была моей сестрой, я бы никому не позволил так с тобой поступать».

Если бы это был сон, он должен был бы становиться всё более размытым, но его образ в моей голове становился лишь четче.

«Не переживай. Как только мы выберемся отсюда, я снова всё вспомню».

Иногда я специально проверяла свою лодыжку, чтобы убедиться, что действительно пережила весь этот кошмар.

Та ночь должна была оставить во мне лишь память о насилии. О боли и страхе.

Но казалось, эта ночь оставила во мне Ремингтона. Глаза, которые волновались за меня, следили за мной, заботились обо мне. Глаза, которые читали меня как открытую книгу. Глаза, которые заставляли меня обманываться и превращали в плохую девчонку.

— Мисс, врачи сказали, что рана первое время может болеть и жечь, как при ожоге. Не забывайте принимать лекарства.

Сказала Анна, укрывая меня одеялом. Я спросила:

— Анна, а человек может получить ожог от чужого взгляда?

Могут ли глаза человека оставить на сердце больший шрам, чем побои?

Пострадала нога, но мне было интересно, почему грудь горит так, словно обожжена. Анна лишь крепко обняла меня, приговаривая, что мне нужно хорошенько выспаться, чтобы поскорее поправиться и вернуться в школу.

***

Острые края металлического креста болезненно царапали мою ладонь. Кожа покраснела и вздулась в форме креста, из царапин начала проступать кровь.

— Угх...

Я стиснула зубы от боли, но пастор с суровым лицом лишь с силой продолжал царапать мою руку. Анна стояла у двери, крепко сцепив руки, и с тревогой наблюдала за мной.

— Господь знает всё. Он знает слёзы, труды и даже грехи своей верной слуги.

Низким голосом пробормотал пастор, пристально глядя мне в глаза. Я вцепилась в простыню и отвела взгляд.

Я ненавидела это время.

Благодаря фиксатору на ноге мне удалось избежать той жуткой процедуры, когда мне сдирали кожу до крови, но лежать прикованной к кровати и выслушивать проповеди пастора было не менее мучительно. От этого перехватывало дыхание.

Опустив руку с крестом, он сказал:

— Господь видит наши слабые сердца. Он видит наши грехи еще до того, как мы их совершаем, и ждет нашего покаяния. Поэтому, если вам есть в чем исповедаться — исповедуйтесь сейчас.

— ...Н-нет, мне не в чем.

Его серые глаза холодно смотрели на меня. Я торопливо добавила:

— Я была наедине со студентом, но между нами ничего не было. И те люди... тоже не сделали со мной ничего такого. Я чиста и непорочна.

Не знаю, сколько раз я повторяла это. Пока на обеих ладонях не появились одинаковые царапины, мне приходилось раз за разом отвечать на одни и те же вопросы.

Но я не совершала никаких грехов.

Если думать о Ремингтоне по сто раз на дню — это грех, тогда я заслуживаю смертной казни; а раз это такое тяжкое преступление, то правильнее будет скрывать его до самой смерти.

Когда пастор ушел, я кое-как намазала ладони мазью и вышла в гостиную. Там на диване сидел Максвелл и смотрел телевизор. Видимо, устав от этих нудных ритуалов не меньше моего, он выглядел очень раздраженным. Под закатанными рукавами его рубашки виднелась покрасневшая кожа.

— Че уставилась.

Раздраженно бросил он и опустил рукава. В новостях показывали интервью отца. Я встала у дивана и тоже стала смотреть.

«В связи с инцидентом, произошедшим с вашей дочерью Дэйной, многие граждане высказывают мнение, что политика ограничения иммиграции действительно необходима нашему обществу. Благодаря этому ваш рейтинг стремительно растет. Что вы об этом думаете?»

«Я благодарен за поддержку, но у меня нет ни малейшего желания использовать то, что случилось с моей дочерью, в политических целях. Как отец я чувствую лишь глубокую скорбь и стыд».

На видео отец выглядел изможденным, но при этом великолепным, казалось, он вот-вот прольет горькие слезы. На экране он больше не был строгим и элегантным аристократом. Он был обычным отцом, страдающим из-за того, что едва не потерял дочь. Бесконечно человечным...

— Не понимаю, почему люди так рвутся в актеры. Если хочешь по-настоящему играть — иди в политики. Почему они этого не понимают?

Язвительно хмыкнул Максвелл. Я холодно ответила:

— Отец волнуется за меня. Как только я сказала, что видела подозрительного мужчину на вечеринке, он сразу же прислал пятерых охранников. Почему ты называешь это игрой?

— Видимо, из-за глубокой скорби он ни разу не навестил тебя в больнице?

Усмехнулся Максвелл, глядя на меня.

Я не ответила. Максвелл — двуличный. Перед отцом он готов ползать на коленях, отдавая ему всего себя, но стоит отцу отвернуться, как он готов вонзить ему нож в спину. За это я его и ненавидела.

«Порядок необходим для того, чтобы защитить наших близких от насилия и ненависти. И я — человек, который этот порядок устанавливает. Кто-то называет его угнетением и дискриминацией, но я назову это «защитой».

Отец завершил свою речь уверенно и харизматично. Отовсюду раздались бурные аплодисменты. Максвелл тоже похлопал отцу в телевизоре.

— И правда, гордость берет.

Сухо пробормотал он. В новостях крупным планом показали фотографии трех похитителей. Ведущий сообщил, что все они — нелегальные иммигранты, и признались, что спланировали этот политический акт в знак протеста против миграционной политики сенатора Родерсона.

«Хотя они заявили, что совершили это, чтобы разоблачить жестокость миграционной политики, избиратели холодно восприняли этот беспрецедентный акт насилия. Суд состоится на следующей неделе...»

То, что преступников поймали, было хорошей новостью, но избавиться от осадка было сложно. То, что их так легко поймали, и то, что мотив похищения был политическим — всё это казалось странным. Люди, которых я видела своими глазами, совершенно не походили на политических активистов.

— Тебе не кажется это странным? Зачем они сначала отпустили нас, а потом так быстро попались?

— Говорят, тот сынок Джулии, которого похитили вместе с тобой, прихватил с собой их вещи с отпечатками пальцев.

Равнодушно ответил Максвелл. Но это не развеяло моих сомнений.

— И то, что они действовали так небрежно, тоже странно. Отец же прислал на виллу столько охранников. Если при похищении они были настолько профессиональны, что смогли обмануть всех, почему потом так глупо подставились при побеге?

— Такие люди изначально не блещут умом. Не просто же так они бросают свою родину и ползут в чужую страну.

— ...Это странно. Возможно, за ними кто-то стоит. Мне показалось, что они выполняли чей-то приказ.

— Ахаха!

Услышав мои слова, Максвелл расхохотался как сумасшедший. Он схватился за живот, а потом даже вытер выступившие слезы.

— Очнись! Заперлась в комнате, слушаешь свои странные песенки, вот и придумываешь всякий бред! Ты вообще ничего не смыслишь ни в политике, ни в том, как устроен мир. Отец наконец-то вырвался вперед, а ты тут пытаешься всё испортить.

— Не строй из себя умника только потому, что играешь роль помощника отца. Это я была там, на месте событий.

— Можно подумать, твоей памяти можно доверять. Ты же там наверняка ползала по полу как ненормальная, задыхаясь от паники? А?

Максвелл схватился за грудь и изобразил, как задыхается. Я сжала кулаки. Мне хотелось взять стеклянный стакан с тумбочки и засунуть ему в глотку.

— Раз молчишь, значит, я прав?

— ...Заткнись.

— А этот пацан не говорил, что ему было страшно находиться рядом с тобой? Или у него специфические вкусы, и он заводится от такого?

Он указал на экран телевизора и хихикнул. По телевизору шла какая-то программа сплетен, маскирующаяся под аналитическую передачу, и экран во весь размер занимало лицо Ремингтона.

Я злилась, но когда показали интервью Ремингтона, невольно уставилась на экран.

«Как вам пришло в голову в такой ситуации прихватить с собой улики?»

«Это была единственная месть, на которую я был способен».

Лицо Ремингтона во время интервью было мрачным. Он выглядел еще более бледным и измученным, чем отец, когда выражал свою скорбь.

«В каком состоянии была мисс Родерсон?»

«В таком, как вы знаете. Я не хочу вдаваться в подробности».

«Некоторые предполагают, что имело место сексуальное насилие. Что вы скажете на это?»

«Дэни всё время была со мной, и ничего подобного не было. Более того, я считаю подобные домыслы в адрес жертвы недопустимыми».

Ремингтон отвечал твердо, сверля взглядом репортера, который казался откровенно мерзким. Рядом с его лицом появилась огромная фотография.

Ремингтон, сжимающий меня на руках и смотрящий в камеру.

Его измученное, но прекрасное лицо и бескрайнее море на заднем плане выглядели как кадр из фильма. Его белая рубашка, пропитанная кровью на животе, казалась художественным приемом для усиления трагизма.

Гости студии бурно обсуждали фотографию.

«Говорят, мистер Ховард и раньше пользовался огромной популярностью у девушек, но после этого инцидента его популярность взлетит до небес».

«Да кто бы не влюбился? Любая девушка сейчас хотела бы оказаться на месте Дэйны Родерсон. Мало того, что отец — Родерсон, так еще и такой парень. Ей просто повезло с мужчинами».

«А если учесть еще и состояние Джулии на данный момент...»

Я, прихрамывая, подошла к Максвеллу и вырвала пульт у него из рук. И выключила телевизор. Максвелл громко рассмеялся.

— Наша Дэни, которой так везет с мужчинами. Ты же исповедалась пастору во всех своих грехах?

— ...Между мной и Ремингтоном ничего нет.

— Ха-ха! Если сомневаешься в организаторах, покопайся в прошлом своего красавчика-бойфренда. Это же гениальная сделка, разве нет? Провести ночь с чокнутой девчонкой, получить легкое ранение в живот — и стать национальным героем.

Максвелл язвил изо всех сил, словно действительно ему завидовал.

— Какая мать, такой и сын. Эти актеришки знают толк в привлечении внимания. Мерзость. Представляю, как он там про себя вопит от счастья.

Я почувствовала, как внутри всё пересохло. Люди с упоением обсуждают ножевое ранение Ремингтона, но не замечают, каким опустошенным был его взгляд на фотографии. Не видят, сколько усталости было в его глазах во время интервью.

Мне казалось, что я всё еще слышу наши крики, и меня поражало, что никто больше этого не слышит. Люди, решившие не слушать, действительно ничего не слышат. Я могу петь, могу кричать во всё горло — они всё равно не узнают.

— ...Не говори так о Ремингтоне, если ничего о нем не знаешь. Он куда красивее и умнее тебя. Про оценки я вообще молчу. Он — лучший на потоке. И староста. И в Челлн он наверняка поступит с лучшими баллами.

Слова в защиту Ремингтона сорвались с моих губ сами собой, я и сама от себя такого не ожидала. Оценки были слабым местом Максвелла. Он задрожал от злости и уставился на меня. Так тебе и надо. Я фыркнула и повернулась к нему спиной.

В этот момент что-то твердое ударило меня по затылку.

— Угх.