Не должны были синяки сойти за три дня. Тогён с недоумением посмотрел на них, и Сохэ, подойдя, села в кресло напротив.
Протянув плоский планшет и наклонившись вперёд, она заставила серьги в цвет ландышей, напечатанных на платье, качнуться маятником под короткой стрижкой.
— Если ни один эскиз не нравится, я могу нарисовать заново, так что не выбирайте через силу, а скажите.
Он кивнул и уставился в планшет.
Даже состоящий из тонких, чистых линий — сразу видно, что это Пыль. Для тех, кто не любит кошек, все кошки одинаковы, но сколько бы он ни смотрел на рисунки кошек, ему ни разу не приходило в голову, что это Пыль. А её рисунки будто были нарисованы именно с Пыли.
Слегка изогнутый позвоночник, маленькие передние лапки. Чуть нахмуренная переносица и серо-зелёные глаза.
Был рисунок, где она, свернувшись, спит с закрытыми глазами, и рисунок, где она, гибко вытягивая спину, потягивается.
Из всех Пылей, нарисованных по белому полю, дольше всего его взгляд задерживался на том, где была точно перенесена Пыль, лежащая и уткнувшаяся носом в нос к лежащему Тогёну.
— Все нравятся.
— Все же не сделаешь.
— Выбери ты.
Едва он протянул планшет, как глаза, смотревшие вместе с ним, взметнулись вверх. Даже при бесстрастном лице казалось, что оно его упрекает, — и точно, Сохэ ответила со вздохом:
— Я же говорила, что можно приходить не под предлогом тату.
— Похоже, что я делаю это через силу, если мне не нравится?
— Не то чтобы.
Она замолчала и подобрала слова. Он внимательно смотрел на её ресницы, которые опускались вниз и снова поднимались.
— Кажется, вы приходите из упрямства.
От этих слов, произнесённых решительно, но осторожно, Тогён улыбнулся. И снова посмотрел на рисунки Пыли. Кончиками пальцев, сложенными в пинцет, он увеличивал маленькую Пыль, листал дальше, переходил к другому рисунку и снова увеличивал.
Во взгляде, разглядывавшем каждый по отдельности, густо прилипли тоска и нежность. Не задели ли её слова его чувства, Сохэ всматривалась в его лицо. Сложным взглядом, который нельзя выразить одним-двумя словами.
— Я не видел, как она перешла радужный мост. Потому что долго лежал в больнице.
Когда он очнулся после борьбы со смертью, прошло три месяца. Дохви, похудевшая от ухода за ним, схватила его, тяжело открывшего глаза, и разрыдалась.
«Ах ты, козёл, братец. Я думала, ты умер, и Пыль ушла за тобой».
Ему не довелось даже почувствовать боль утраты. Ощущение, будто ковыряли внутренности, казалось, произошло только что, и он дёргался, как человек, очнувшийся от кошмара.
Пока он на миг закрывал глаза, кто-то будто переключил его тело на другое, и это чувство отчуждения до сих пор не стёрлось. Сглотнув сухую слюну, он продолжил:
— Если я выбью его на себе, чтобы никогда не стереть, может, он меня простит.
Её палец, круживший по Пыли, замер на одном рисунке. Это был рисунок, перенёсший фотографию, где она лежала на его животе. Как можно было одной непрерывной линией так идеально передать Пыль?
Может, потому что она сбила Пыль в комок, и он дал ей имя Пыль. Может, поэтому она пожила так недолго и угасла. Если бы он знал, что имя так важно, он дал бы ей крепкое имя, которое не умрёт тысячу лет.
— Сделайте этот.
Он долго смотрел на её рисунки и только теперь поднял голову. Их взгляды с Сохэ, которая всё это время смотрела на него, сразу встретились. Казалось, она растерялась, не зная, как поддержать внезапно мрачный разговор.
На рассказ клиентки о сексе с парнем она спокойно отвечала, а утешать не умеет.
Эта неумелость почему-то показалась ему милой, и он обхватил ладонями её погрустневшие щёки.
Серьги в форме капель постучали по его руке. Сохэ глубоко зажмурилась и открыла глаза, потянула уголки губ к его ладони и, выпрямив колени, встала.
— Я заварю. Чай?
Когда Тогён сказал, чтобы она выбрала место сама, Сохэ долго думала и наклеила трансферную бумагу прямо рядом с тем местом, где работала раньше.
Мысль о том, не опасно ли сводить собаку и кошку в одно место, промелькнула, но он вспомнил слова Дохви про «выбил своё эго». Если рядом с его символом, то Пыль тоже не будет одинока.
— Вы не наклеили наоборот?
Тогён посмотрел на приклеенную трансферную бумагу с недоумением. Если кто-то посмотрит на него спереди, он увидит кошку, поднявшую четыре лапы вверх.
— Вам, Тогён, так лучше видно?
Сохэ, доставая чернила и новую иглу, ответила, даже не обернувшись. Только тогда он понял: она расположила рисунок с учётом его взгляда. Чтобы где и когда бы то ни было, опустив взгляд на живот, он встречался глазами с лежащей на нём Пылью.
В груди закололо. Слова Сохэ будто тыкали его в грудь. Она приставила вспомогательный стул к рабочей кушетке, на которой он полулежал, и натянула нитриловые перчатки.
До этого её обращение как с клиентом почему-то царапало, но теперь это улетучилось. Когда она молча протянула руку и расстегнула молнию на его брюках, он рассмеялся.
— Теперь даже разрешения не спрашиваешь.
— ...Да. Как я забыла.
Слегка нахмурившись, она скользнула по нему взглядом и слегка приспустила брюки — рукой, которую всё равно уже не остановить. Она задумчиво посмотрела на рисунок с фиолетовым контуром и ткнула пальцем в гибискус, нарисованный ранее.
— Я дорисую рядом с Пылью несколько гибискусов, чтобы они соединились. Если они будут стоять отдельно, мне кажется, будет не очень.
— Как хочешь.
Кушетка была сделана не горизонтально, а под углом, так что даже без поднятия головы он мог наблюдать за её работой.
Едва он увидел машину в её руках, как прежняя боль будто ожила. Он напряг живот, но Сохэ, державшая ладонь на его нижней части живота, подняла голову и встретилась с ним взглядом.
— Расслабьтесь. Если напрягаться, больнее. Место такое, что, наверное, будет не так больно, как в прошлый раз...
— ...Наверное?
— Опять не знаю. У вас совсем нет жира, только мышцы, так что может не помочь.
— Впервые слышу, что мышцы не помогают.
Дзиии-и-ин. Игла, которая, говорят, движется тысячи раз в минуту, начала вибрировать. Он невольно напряг всё тело, но, вспомнив, что от напряжения больнее, попытался сознательно расслабиться.
Первая игла прошла по коже. Он вздрогнул, но не настолько, чтобы глаза вылезли, как в прошлый раз. Проведя пару линий, Сохэ остановила машину и посмотрела на него.
— Терпимо?
Он кивнул, и, увидев, что он расслабился, она слегка улыбнулась.
— Если больно, говорите.
Дзиии-и-ин. Гул машины доносится как белый шум. Как при лечении зубов, есть моменты, когда спокойно, а потом вздрагиваешь, но по сравнению с прошлой работой это просто щекотка.
На душе стало заметно легче, и ему даже стало скучно. И вдруг его охватило недовольство: она с другими клиентами болтает, а перед ним молчит и углублена в работу.
— Почему вы молчите при мне? В прошлый раз с другой клиенткой болтали без умолку.
— Я обычно молчу. С клиентами, которые любят поболтать, я просто подстраиваюсь.
— Хм.
— Больно? Хотите, я буду говорить?
Он хотел сказать, что чувствует себя обделённым, но она, видимо, восприняла это как то, что он опять ноет. Он хотел сказать «нет», но передумал.
— Да. Скажите что-нибудь. Когда тихо, слышно только машину, и это как-то не так.
Она вытянула губы в знак согласия и опустила приподнятые веки. Игла снова прошла по его коже. Продолжая водить иглой по его коже, нарушает тишину:
— У тебя есть девушка?
Тогён приподнимает бровь:
— ...Ты знаешь, что этот вопрос довольно оскорбительный?
— А вдруг я опять не знаю.
— Если собираешься говорить такое, лучше просто помолчи.
Её левое плечо, не занятое иглой, мелко затряслось от смеха. Она действительно замолчала и вскоре снова углубилась в работу. Он опустил взгляд на место работы — там уже показалась голова Пыли.
Он медленно протянул руку, чтобы не напугать, погладил её левое ухо и потрогал серьгу, свисающую под мочкой.
Яркое, блестящее, смелое — всё сидело на ней, не перегружая.
Возможно, в будущем, проходя мимо магазинов одежды или ювелирных, он будет останавливаться у витрин, думая, что подойдёт этой женщине.
Перед цветочным он остановится, чтобы купить лилии, а перед закусочной вдруг задумается, поела ли она.
Нет, просто при каждом удобном случае, цепляясь за любой предлог, он будет идти и останавливаться, идти и останавливаться.
Кажется, в будущем он станет человеком, который не может дойти до пункта назначения за один раз.
Будет ли он волноваться, не попала ли она под ливень. Будет ли он беспокоиться, не бродит ли рядом похотливый извращенец.
Глядя на её профиль и размышляя о всяком, он вдруг осознал.
Его влечёт не просто тело. Что он ответил на вопрос, можно ли сказать, что хочет только секса?
— Давай остановимся.
От его слов она нажала кнопку питания. Машина затихла.
— Больно?
Её склонённая голова поднялась, и встревоженный взгляд коснулся его. Он отпустил серьгу, которую всё это время теребил, и, схватив её за затылок, притянул к себе. Едва её губы приоткрылись с тихим «ах», как он не выдержал и пошёл навстречу.
— Ммм.
На кончике языка сразу остался горьковатый привкус мяты. Видимо, она курила перед его приходом или заранее почистила зубы, зная, что это будет. Улыбка застряла, растягивая его губы, и он тщательно обшарил её маленький рот, прежде чем отпустить затылок.
— Не выдержал.
От его слов Сохэ тихо вздохнула.
— И всё же попытайтесь потерпеть. То, что можно сделать за двадцать минут, из-за вас растянется на целый час.
Совсем не это он имел в виду. Тогён понял, что она истолковала его слова неверно, но поправлять не стал.
Её рука снова вернулась к его животу и провела по коже. Длинный след коснулся чувствительного места, и мышцы его живота дрогнули.
— Ах. Там немного...
— Если будете постоянно останавливаться, мы только и будем целоваться. Разве не лучше быстро закончить и заняться другим?
Фраза «не трогай чувствительное место» не была закончена. Он боялся, что рассмеётся, и быстро прикрыл ладонью нижнюю часть лица, которая готова была растянуться в улыбке.