В её глазах, устремлённых прямо на Тогёна, впервые кипит целое месиво из чувств, которых он никогда прежде в ней не видел.
Враждебность, ярость, предательство, разочарование.
Или же... всё, что сейчас отражается в её зрачках — это лишь его собственный уродливый облик?
— Снимай.
Лицо Сохэ искажается. По её выражению видно, что она напрочь отказывается понимать этот внезапный приказ.
— Нет.
— Снимай сама, пока я не сорвал его с тебя.
— Нет.
Её взгляд, ставший заметно твёрже и жёстче, буквально полосует лицо Тогёна наотмашь. До боли стиснув челюсти, инспектор скрещивает руки на её плечах, которые всё ещё держит мёртвой хваткой. Резким, сильным рывком развернув её тело спиной к себе, он сдирает с неё кардиган — яростно и грубо, словно сдирает шкуру с животного.
Резкий вскрик Сохэ насквозь прошивает уши Тогёна. Одним движением он до самого пояса дёргает вниз молнию её платья, а затем, словно щипцами, со скрежетом расцепляет крючки бюстгальтера на её спине.
Потерявшись от ужаса, Сохэ отчаянно пытается вырваться, но Тогён намертво заламывает обе её тонкие руки за спину, скрещивая их в замок. Его хватка неподвижна, как стальные тиски.
Из локтя, который она только что ободрала об асфальт во время падения, медленно сочится кровь. Он намеренно отводит взгляд, заставляя себя не смотреть туда.
Лишённое опоры платье, словно сброшенная змеиная кожа, распахивается и бесформенно сползает ниже её талии. Лямки бюстгальтера беспомощно и сиротливо болтаются на её предплечьях.
Тогён с силой дёргает её заломленные руки на себя, вплотную вжимая Сохэ спиной к своей груди, и её полный ярости взгляд сталкивается снизу вверх с его подбородком.
— Вы всегда проводите обыск в такой манере?
— Тебе следовало подумать об этом тогда, когда я давал тебе шанс во всём признаться, — ледяным тоном бросает Тогён.
Он резко сдёргивает её нижнее бельё, которое до этого беспомощно болталось на её груди, словно белый флаг капитуляции, и перебрасывает его через её голову назад. Тонкие лямки мгновенно скользят по её рукам, заведённым за спину, и повисают на тыльной стороне ладони Тогёна.
В одно мгновение полностью обнажив Сохэ, Тогён начинает лихорадочно и тщательно сканировать её наготу — так, словно ищет надёжно спрятанную контрабанду наркотиков.
Красный след от засоса чуть ниже правой ключицы — это его след, он сам высасывал эту кожу. След от зубов на верхней левой части груди — тоже его работа.
Его безумный взгляд, рыщущий в поисках чужих, не принадлежащих ему отметин, внезапно замирает на её ярко вспыхнувшем, затвердевшем соске. Разве он изначально был таким пунцовым? Это ведь та самая форма, которая остаётся после того, как плоть долго и яростно терзали губами, разве нет?
— Отпусти меня, — её голос, прозвучавший подобно выстрелу холостого патрона, эхом разносится по комнате, но Тогён даже не думает прекращать свой бесцеремонный досмотр её обнажённого тела.
Он резко отталкивает от себя её руки, которые до этого крепко прижимал к себе. Спина Сохэ круто прогибается, и её короткие волосы лавиной рассыпаются по рабочей кушетке.
— Ах...
Поймав её судорожный, прерывистый вздох, Тогён наконец выпускает её заломленные запястья и стягивает остатки платья, застрявшие у неё на руках. Не встречая никакого сопротивления, невесомая ткань окончательно падает к её ногам, оставляя лишь крошечный лоскут белья, прикрывающий лоно.
Он снова разворачивает её к себе. От этого резкого движения её короткие волосы веером разлетаются в стороны, а затем плавно возвращаются на место.
Вплотную прижавшись к ней своим телом, Тогён без лишних слов запускает широкую ладонь прямо под её трусики. Сохэ цепенеет от ужаса, её плечи судорожно вздёргиваются вверх, и из-за этого резкого спазма её запястья, которые Тогён держал обеими руками в стороны, наконец выскальзывают из его хватки.
В ту самую секунду, когда его пальцы касаются её интимной зоны, обретшая свободу правая ладонь Сохэ с размаху влетает Тогёну прямо в щёку. Его голова от резкого удара дёргается вправо, но когда он возвращает лицо обратно, на нём застывает абсолютное, непроницаемое равнодушие, словно он вообще не почувствовал боли.
Рассудив, что одного раза ничтожно мало, Сохэ вскидывает левую руку и со всей силы бьёт его в область виска, заставляя его голову откинуться влево.
Тогён медленно вытаскивает пустую ладонь — точь-в-точь как ищейка, которая полностью провалила обыск и вернулась ни с чем. Его плечи бессильно и опустошённо опускаются вниз.
«Что, чёрт возьми, я творю?»
— Ну что, раз убедился, что там ничего не промокло, на душе полегчало? — спрашивает она.
Тогён ловит себя на странной мысли: Сохэ ведь правша, но почему-то удар её левой руки оказался куда более хлёстким и болезненным, чем правой. Впрочем, даже эта деталь по-прежнему укладывается в те рамки, которые он готов безропотно вытерпеть. Он снова поднимает взгляд — на этот раз не на её пах, а прямо ей в лицо.
Она плачет. Сама только что дважды ударила человека наотмашь, а лицо такое, будто избили её саму.
Это разбитое, уничтоженное выражение лица говорит громче любых слов. Оно кричит о том, насколько глубоким, грязным и невыносимым было то оскорбление, которое Тогён ей только что нанёс.
Слёзы, родившиеся в уголках её глаз, медленно катятся по щекам, собираются у подбородка и одна за другой срываются вниз, падая прямо ей на грудь. Тогён заворожённо, не мигая смотрит на эти бесформенные капли, разбивающиеся о её чистую, фарфоровую кожу, и глухо бормочет:
— Бей ещё. Чтобы я наконец пришёл в себя.
Стоит ему приблизить к ней своё лицо, как его левая щека тут же вспыхивает от нового оглушительного удара. На этот раз она приложилась с такой яростью, что перед глазами Тогёна, обладающего молниеносной реакцией копа, на мгновение проплыл лишь смазанный, блёклый силуэт её изящной ладони.
— Ещё.
На этот раз удар приходится справа. Похоже, у Сохэ уже разболелась раскрытая ладонь, потому что в область уха Тогёну прилетает её крепко сжатый кулак. Кое-как вернув голову, отлетевшую влево, в прежнее положение, инспектор снова снизу вверх смотрит на Сохэ.
Интересно, эти последние два удара принесли ей хоть какое-то облегчение? Её искажённое от боли и злости лицо наконец-то стало разглаживаться, возвращая себе прежние, привычные черты Сохэ. Но стоило этой гримасе сойти с её лица, как она тут же, словно по вирусной цепочке, перекинулась на самого Тогёна — теперь уже его собственная физиономия исказилась в безмолвной, мучительной судороге.
Прямо перед его глазами застыли последствия той неконтролируемой, звериной тирании, которую он только что самолично учинил.
Тонкое платье в один слой сиротливо распласталось на полу. Её сокровенное лоно, которое обычно надёжно скрыто под слоями одежды, и нежно-розовые соски теперь безжалостно выставлены напоказ под безжалостным, ярким светом ламп тату-салона, и ей абсолютно нечем прикрыться. Если бы Сохэ вовремя не отвесила ему те пощёчины, он, ведомый слепой ревностью, сорвал бы с неё и эти несчастные трусы, а затем с фонарём в руках принялся бы выискивать внутри её тела хоть какие-то следы пребывания Чан Учхоля.
Её подбородок, застывший напротив Тогёна, мелко и непрерывно дрожит.
Должно быть, ты в своей жизни ещё никогда не подвергалась столь чудовищному, грязному унижению. Те мерзкие, сальные намёки и сексуальные домогательства, которые позволял себе в твой адрес тот паршивый детектив, только что перевёлся в первый отдел, по сравнению с этим кажутся просто безобидной пылью, случайно прилипшей к одежде.
«Почему я такой? Почему я, чёрт возьми, не смог вовремя убрать ногу с педали газа? От одной только мысли, что Чан Учхоль мог прикасаться к твоему телу, у меня просто напрочь сорвало крышу».
«Мне хочется крушить всё вокруг. Смять, растоптать, уничтожить».
«Мне хочется прямо сейчас достать свой член, силой вогнать его в твой рот и кончить до самого горла, чтобы раз и навсегда оставить на тебе свою метку. Чтобы ты знала: ты принадлежишь только мне».
«Мне хочется выжечь на твоём маленьком, красивом лбу клеймо позора — алую букву».
«Чтобы никто больше в этой жизни не смел даже смотреть в твою сторону. Чтобы только я один. Исключительно я мог обладать тобой целую вечность».
Тогён бессильно роняет голову на её грудь — ровно туда, где только что разбились её бесформенные слёзы. Его надорванный, хриплый голос внезапно выдыхает в пустоту:
— Что мне теперь делать...
В месте, где разбилась бесформенная капля её слезы, его собственный бесформенный голос ломается и превращается в глухую кашу.
— ...Я ведь действительно превратился в конченого ублюдка.
Не в преданного пса, который громко лает, охраняет дом, слушается хозяина и виртуозно ловит воров — не в благородную корейскую овчарку чиндо.
А в мерзкую, грязную тварь, которая оказалась хуже последнего бандита.
Над его затылком раздаётся лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Сохэ, которая пытается вернуть контроль над собой. Его закипающий от безумия разум начинает медленно остывать. Тогён долго сидит неподвижно, боясь сделать даже малейший вдох, пока тишину окончательно не взрывает вибрация мобильного телефона в его кармане.
Звонок, на который он упорно не отвечает, затихает, но через секунду телефон начинает разрываться с новой силой. Кто бы это ни был, этот человек явно настроен звонить до тех пор, пока Тогён не соизволит поднять трубку.
Стараясь не прикладывать лишних усилий, Тогён выуживает телефон из кармана и, даже не глядя на имя вызывающего абонента, сразу подносит аппарат к уху, одновременно нажимая боковую кнопку ответа.
— Ты где вообще, блядь? — доносится из трубки голос Ким Хичхана, и Тогён чувствует, как его спину словно придавливает к земле тяжёлой плитой.
— В тату-салоне.
— Ты с Юн Сохэ?
— Да.
— Мы упустили Чан Учхоля.
Тогён медленно поднимает голову, которую до этого с силой прижимал к груди Сохэ. Он утыкается в неё своим затуманенным, тяжёлым взглядом. Сохэ смотрит на него сверху вниз — её глаза стали невероятно твёрдыми и холодными, она созерцает его без единого мигания, словно безмолвно вынося суровый приговор.
— Сука... Вы одного сопляка скрутить не в состоянии?
— Давай без этого, нормально обрисуй ситуацию на месте. Как всё произошло?
— Ты сейчас где?
— Пацаны продолжают прочёсывать район, а я возвращаюсь в участок.
— Я тоже скоро буду. Приеду — поговорим.
Тогён в одностороннем порядке сбрасывает вызов, упирается руками в колени и тяжело поднимается на ноги. По мере того как его фигура становится всё выше, Сохэ продолжает дотошно и цепко вести его своими глазами, из-за чего её лицо теперь тоже оказывается устремлено к потолку.
Тогён с силой растирает обеими ладонями своё побелевшее, осунувшееся лицо — делает так называемое «сухое умывание». С трудом сглотнув вставший в горле ком, он пытается вернуть голосу прежнюю твёрдость и ровный тон.
Он медленно протягивает к ней руку, и от этого простого жеста плечи Сохэ испуганно вздрагивают. Поймав эту её реакцию, Тогён издаёт короткий, полный самоиронии и горечи смешок, после чего его глухой, низкий голос чеканит:
— Согласно статье 298 Уголовного кодекса, данные действия квалифицируются как насильственные действия сексуального характера.
— ...
— Мои поступки были чистым насилием, которому нет и не может быть никаких оправданий. Если ты сейчас пойдёшь со мной в участок и напишешь заявление, я полностью признаю свою вину на первом же допросе.
Он поднимает с пола её бюстгальтер и аккуратно продевает её руки в лямки белья. Заведя обе ладони ей за спину, словно пытаясь нежно обнять, он несколько раз промахивается мимо застёжки, но в итоге всё же неловко соединяет крючки вместе.
— И что это за представление? — сквозь зубы бросает Сохэ, с откровенной ухмылкой наблюдая за его действиями.
Тогён оставляет её полный смирения вопрос без ответа. Он наклоняется, поднимает с пола её смятое платье и начинает медленно, сантиметр за сантиметром натягивать лёгкую ткань вдоль её ног вверх.
— Раз уж я сам сорвал с тебя эту одежду, то и возвращать её на место должен я.
Следя за тем, чтобы её руки, сжатые в кулаки, чётко попали в прорези рукавов, Тогён аккуратно расправляет платье в области подмышек — точь-в-точь как заботливый родитель, который пытается одеть капризного маленького ребёнка. Он полностью возвращает её наряду первозданный вид.
Стоит его ладони коснуться её плеча, чтобы слегка довернуть корпус, как тело Сохэ без малейшего сопротивления подчиняется его рукам. Его пальцы нащупывают бегунок молнии у самого низа и плавно ведут его вверх вдоль позвоночника. У самой шеи его рука замирает — Тогён никак не может заставить себя оторвать пальцы от её кожи и застывает на пару секунд.
— Если ты будешь твёрдо стоять на своих показаниях, дело не ограничится простым увольнением из органов. Мне светит вполне реальный тюремный срок, — обыденным, ровным тоном продолжает он.
Тогён отходит в сторону и принимается высматривать её обувь. Одна из её домашних шлёпанцев перевернулась и застряла под краем задвинутой ширмы.
Шаркая ногами, Тогён подходит туда, поднимает шлёпанец, затем резко сдёргивает штору и находит в глубине вторую туфлю, которая отлетела ещё дальше. Он возвращается обратно и аккуратно, ровно выстраивает обувь прямо перед её стопами.
Опустившись перед ней на одно колено — точь-в-точь как продавец в обувной лавке, — Тогён застывает в ожидании, пока Сохэ соизволит продеть ноги в шлёпанцы, и медленно поднимает на неё свой помутневший, тяжёлый взгляд.
— С моей судьбой и моим наказанием делай всё, что твоей душе угодно. Я приму любое твоё решение. Но в остальном... давай мы с тобой сейчас согласуем наши показания, чтобы они звучали одинаково.