Онлайн чтение книги Небылица Мачехи A Stepmother's Fairy Tale
Глава 75

С грохотом вскочил с места один из кардиналов, лет сорока с небольшим.

— Святотатственные речи! И как можно знать, было ли то возвышенное материнство или просто плотская любовь между мужчиной и женщиной?!

— О, ваше преосвященство, вы, должно быть, человек чрезвычайно тонкой душевной организации, раз способны испытывать подобные чувства даже по отношению к собственной матери.

— Да вы сейчас серьёзно?! Как вы смеете сравнивать мачеху, которая лишь на пару лет старше, с истинной матерью, выносившей и родившей дитя?!

— Значит, по-вашему, даже моя сестра, которая любит наследного принца больше всех, тоже недостаточно материнская?

— Э-э, это совсем не то! Между её величеством королевой и госпожой Нойванштайн — совершенно разные обстоятельства! И по возрасту, и по предъявленным обвинениям...

— И кто же первым выдвинул эти обвинения?

Это были не слова герцога. Конечно же нет. Их неожиданно бросил Джереми, до сих пор молча сидевший среди свидетелей.

Тут же напряжённая атмосфера в зале суда леденела, будто в неё плеснули ледяной воды.

— Ну... это...

Кардинал, начавший было самодовольно разглагольствовать в сторону Джереми, в чьих глазах пылали ядовито-зелёные огни, запнулся и смущённо отвел взгляд.

И немудрено. Если бы можно было убить человека одним лишь взглядом, этот кардинал уже давно бы превратился в бесформенный кусок мяса.

Говорят, мало кто знает истинную силу рыцарей-тамплиеров, не участвующих ни в каких турнирах и всецело преданных власти Церкви.

И даже эти рыцари напряжённо следили за Джереми.

Хоть он и был всего лишь свидетелем, безоружным и без доспехов, перед ними сидел тот самый «Лев Нойванштайнов» с огненным взором.

— Кхм-кхм, не так уж важно, кто выдвинул обвинения. Мы здесь собрались, чтобы обсудить, достойна ли госпожа Сури фон Нойванштайн быть главой семьи. Даже если до сих пор ничего не случилось, кто знает, что будет дальше? Если бы она действительно хотела исполнить волю покойного мужа, то к моменту совершеннолетия наследника уже нашла бы ему подходящую пару. Однако на данный момент ни она, ни сам сэр Джереми, полный юношеского пыла, не состоят ни в каких нормальных отношениях с противоположным полом. По предъявленным обвинениям, их связь больше напоминает любовников, чем мать и сына. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Даже подобрать слова не могу. Если отсутствие любовных похождений — прямой путь в кровосмесители, то доброй половине молодежи Империи впору удавиться от тоски.

— Как бы жестоко это ни звучало, но нельзя сравнивать детей, выросших в нормальной среде, с вашим положением.

— По сравнению с бастардом, чей отец — священник, моё воспитание кажется мне весьма нормальным.

После этой саркастической реплики Джереми лица большинства кардиналов, да и самого папы, моментально побелели.

Естественно, другой кардинал тут же вскочил, разъярённый.

— К-как вы смеете оскорблять святое?!

— Я никого не называл.

— Э-э!..

И в этот момент Элиас, до сих пор сидевший молча, опустив голову, резко встал.

Пока все замерли в оцепенении, он окинул зал взглядом, стиснул зубы и зарычал:

— Если мы говорим, что она наша мать, какое право вы имеете обсуждать её «достоинства», вы, ублюдки с мозгами, забитыми дерьмом и!..

Пересказывать всё, что выкрикнул Элиас, было бы бессмысленно.

Он разразился такой грязной и богохульной бранью, что шокированные лица «авторитетных особ» его ничуть не смутили. Естественно, вскоре рыцари схватили его и выволокли из зала суда.

— Свидетельские показания на этом закончены?

Папа, явно уставший от всего этого, с отвращением цокнул языком. Один из кардиналов поднял руку.

Через мгновение через толпу зрителей к свидетельскому месту грациозно пробилась прекрасная золотоволосая девушка. Наша Рэйчел.

— Леди Рэйчел фон Нойванштайн, видела ли ты хоть малейший намёк на подозрительное поведение между твоей матерью и братом? Что бы ты ни сказала здесь, власть Церкви защитит тебя, так что говори смело.

На эту сладкоголосую провокацию одного из кардиналов (у того уже была наполовину лысая голова) Рэйчел не ответила сразу.

Она сложила руки, словно собираясь молиться, закрыла глаза, а затем её хрупкие плечи задрожали.

В зале поднялся шум, и кардинал нетерпеливо подался вперёд.

— О-о, ты, кажется, сильно напугана. Не бойся, говори, как есть. Как выглядит твоя семья в твоих глазах...

— Хыык, простите, ваши преосвященства. Его святейшество. Его величество император. Пожалуйста, не отбирайте у нас маму. Если мы потеряем её из-за этого абсурдного дешёвого фарса, я... Хык! Все знают, что она единственная, кто заботился о нас после того, как мы осиротели в детстве, а родственники отвернулись. Пожалуйста, не забирайте нашу маму. Уыыы...

— Н-но, леди...

— Говорят, семья — это связь, которую не разорвать даже Небесами. За что вы посылаете нам такое испытание? Почему милосердные Святой Отец и Святая Мать так жестоки к нам? Разве недостаточно было того, что мы осиротели в детстве? Хык...

Только я и Джереми поняли, что Рэйчел разыгрывает мастерский спектакль.

Наша маленькая леди была очень далека от того, чтобы пускать слёзы и выпрашивать жалость.

Скорее, удивительно, что она не последовала примеру Элиаса и не стала осыпать суд матом. И всё же, глядя на её слёзы, мне стало больно.

В зале поднялся ропот, смесь сочувствия и замешательства.

Некоторые дамы уже доставали платки, чтобы вытереть слёзы, а мужчины делали вид, что тоже вот-вот заплачут.

Если бы рыцарь по указанию кардинала не подошёл и не увёл её, Рэйчел, наверное, устроила бы полноценное театральное представление с рыданиями на полу.

— Кхм. Теперь я обращаюсь к самой обвиняемой. Леди Нойванштайн, вас обвиняют в том, что у вас с юридическим старшим сыном, сэром Джереми фон Нойванштайном, были физические или душевные связи, которые никак нельзя назвать отношениями матери и ребёнка. Учитывая ваше прошлое, текущие обстоятельства и поведение, эти обвинения нельзя назвать полностью безосновательными. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Сама постановка вопроса о «душевных связях» уже была абсурдной. Как можно доказать чувства?

Да и что они вообще знают о моей жизни?

Я почувствовала на себе десятки взглядов, но старалась сохранять спокойное выражение лица.

— Ничего.

— Ничего?

— Реагировать на подобные обвинения против матери — противоестественно. Поэтому мне нечего сказать. Я бы хотела спросить всех матерей, оказавшихся в подобной ситуации.

Воцарилась тишина. Ледяная, давящая тишина, заполнившая огромный зал суда.

Наконец кардинал, сверлящий меня взглядом, резко развернулся и сказал:

— Ваше святейшество, прошу вызвать свидетеля.

— Разрешаю.

Скрип тяжёлой мозаичной двери раздался, когда её открыли, и я, как и все остальные, повернула голову, чтобы увидеть, кого ведут...

И тут же окаменела.

— Я, Стелла фон Игхофер, перед лицом Святого Отца и Святой Матери, его величества императора и его святейшества папы, клянусь говорить только правду.

— Кто это? — удивлённо спросил император.

Кардинал, вызвавший свидетеля, ответил:

— Баронесса Игхофер, мать госпожи Нойванштайн.

— Насколько мне известно, после свадьбы госпожи Нойванштайн они не общались. Что же она может рассказать?

— У неё есть информация о браке госпожи Нойванштайн и возможных основаниях для нынешних обвинений.

В зал уверенно вошла дама средних лет с седеющими розоватыми волосами и холодными глазами.

Моя мать. Баронесса Игхофер.

Какой же дешёвый спектакль. Дочь, обвиняемая в кровосмесительной связи с приёмным сыном, и мать, пришедшая дать против неё показания.

Зрителям, наверное, интересно. Какую цену ей пообещали за это?

Теперь я понимаю, почему столетие назад охота на ведьм была так популярна.

— Информация о браке и нынешних обвинениях... Интересно, какие такие сведения может иметь мать, не видевшая дочь годами?

Герцог Нюрнбергский даже не пытался скрыть презрение.

Но, к моему удивлению, моя мать даже не дрогнула. Напротив, она лишь горько усмехнулась:

— Я носила её под сердцем. Даже если дочь годами не допускала меня к себе, разве есть мать, которая не знает, что у её ребёнка на душе?

— Сомнительно, чтобы мать, пытающаяся оклеветать собственного ребёнка, могла такое знать.

— Я пришла сюда не для этого. Я просто хочу, чтобы моя дочь встала на путь покаяния. Хватит использовать свою красоту, чтобы заставлять мужчин выбирать худшее в себе.

В отличие от герцога и императора, выразивших полное недоумение, папа сохранял невозмутимость.

— Худшее в себе? Что вы имеете в виду?