Контент удален!

Войдя в комнату отдыха при больнице, Юлия села на стул, даже не зажигая света.

Что же делать…

Лицо Юлии, ещё недавно свежее и полное жизни, за одну ночь осунулось.

Всю ночь она без передышки думала, какой выбор сделать, но ни к чему не пришла. Наоборот, чем глубже она погружалась в раздумья, тем больше мутился рассудок, и потому Юлия не пошла домой, а осталась допоздна помогать Леони и Эмме.

Казалось, только двигаясь, она сможет избавиться от этого чувства бессилия.

Юлия посмотрела на руку, которой касался герцог. И, вспомнив его настойчивый, почти неотступный взгляд, замотала головой.

— Нет, это просто от испуга…

Не понимая, что именно отрицает, она мотала головой, и её высоко собранные тёмно-каштановые волосы качались, как маятник. Сердце же снова билось беспорядочно, как в тот день.

Тяжело вздохнув, Юлия уронила голову на стол.

Герцог, похоже, уехал из столицы, но что с его свадьбой с Лесли? Всё ли идёт как надо? Знает ли Лесли о том, что происходит?

Пока она вздыхала под грузом десятков тревог, послышались шаги.

— Юлия, ты ещё здесь?

В открывшуюся дверь проник слабый свет, и появилась Эмма. Юлия выпрямилась и улыбнулась.

— Хочу ещё немного побыть.

— Нам-то только в радость, если поможешь. Но не перетруждайся.

Эмма подошла к зеркалу и, поправляя волосы, сказала это с заботой. Юлия повернула голову к тёмному окну. Снаружи уже сгустилась тьма.

— Или тебя что-то тревожит?

Юлия, рассеянно смотревшая на небо, перевела взгляд на Эмму, которая уже сидела напротив.

— У тебя вид задумчивый. И сегодня ты какая-то особенно рассеянная.

— А…

— Это из-за приюта?

Эмма внимательно вглядывалась в лицо Юлии и спросила осторожно. Приют, где работала Юлия, нашла ей Эмма. Поэтому и она не могла скрыть беспокойства: положение Юлии она знала хорошо.

— То, что случилось с приютом… даже не знаю, что сказать. Не унывай. Я тоже поспрашиваю, где нужны люди.

— Не надо, онни, вы и так очень заняты. И дело не столько в приюте…

Юлия, улыбавшаяся, чтобы скрыть как можно больше, опустила глаза. Помедлив, она осторожно спросила:

— Можно спросить… почему вы работаете в нашей больнице?

Эмма моргнула и выпрямилась на стуле. Юлия обычно таких вопросов не задавала, и Эмма выглядела удивлённой.

— С чего вдруг?

— Д-да так. Просто… интересно.

Эмма посмотрела на смущённую Юлию и ответила просто:

— Мне здесь нравится.

— Что?

— Я горжусь тем, что я медсестра. И чувствую, что это моё призвание.

Юлия слегка кивнула, показывая, что слушает.

— Вот поэтому. Больным важны лекарства, которые лечат тело, но порой человеческое тепло — лекарство получше.

В лице Эммы не было ни тени сомнения или притворства. Она улыбалась так, будто эта работа и вправду делала её счастливой.

— И это причина, по которой я выбрала это место.

Призвание. Для медсестры нет ничего важнее. И это слово Юлия запечатлела в сердце в тот день, когда вместе с отцом устраивала эту больницу. Помогать тем, кто нуждается, и беречь эту больницу, их общую мечту.

— Хотя, конечно, работаю я не только здесь.

Эмма шутливо прищурилась, и Юлия, улыбнувшись в ответ, тихо сказала:

— Я тоже очень люблю это место, оно мне дорого… Но почему тогда я колеблюсь?

Может быть, она уже всё решила. Может быть, просто не хотела признавать и искала отговорки. Страшась ответственности за собственный выбор, ждала, что кто-то ответит за неё.

— Разве колебаться грех? Все люди трусы.

Рука Эммы неожиданно протянулась и легонько щёлкнула Юлию по носу.

— Но убегать нельзя. Только встретив что-то лицом к лицу, узнаешь, к чему приведёт твой выбор. А когда сумеешь это вынести, станешь взрослой.

Гладя Юлию по голове, Эмма мягко улыбнулась.

Эта девочка была такой с первой встречи. Как бы ни было тяжело, ничем не выдавала себя и терпела. А ведь ей только исполнился двадцать один год, совсем ребёнок.

Впрочем, и в этом она была точной копией доктора Диче.

Юлия медленно обдумала слова Эммы и кивнула.

— Спасибо, онни. Мне… немного полегчало.

Юлия впервые за день светло улыбнулась. При виде этой светлой улыбки Эмма тоже улыбнулась.

Я же обещала не цепляться за прошлое, обещала больше не терять дорогое. Чего же я медлила? Ответ ведь был давно известен.

Проигрышная игра

Иан сидел в кресле в кабинете, и его длинные пальцы мерно постукивали по столу. В другой руке он держал письмо.

Письмо от Лесли: она хотела бы провести здесь несколько дней отдыха.

Иан поднял руку, стучавшую по столу, и потёр усталые веки.

— Лесли Бренике…

Он тихо произнёс всплывшее в голове имя, но не ощутил ничего, кроме ровного безразличия.

По сути, уделять Лесли Бренике больше внимания не было нужды. Но она могла стать весьма полезной картой. Нет оружия действеннее человеческих чувств.

Иан, словно в раздумье, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, когда дверь кабинета открылась и вошёл Ханс. Подойдя ближе, он тихо доложил:

— Госпожу устроили в спальне.

Иан открыл плотно закрытые глаза. Медленно моргнув, он посмотрел мутным, как пасмурное небо, взглядом.

— Что сказал доктор Вернер?

— Что до пробуждения госпожи ещё потребуется время. Пульс ровный, ничего необычного, но то, что она так долго не приходит в себя… вероятно, во многом объясняется душевным состоянием.

Иан кивнул и поднялся. Перед тем как выйти, он отдал Хансу приказ:

— Свяжитесь с семьёй Бренике.

Он без сожаления бросил письмо на стол, и движение это было совсем лёгким.

— Я буду рад, если они приедут в ближайшее время.

— Слушаюсь.

— Идёмте.

Ханс на миг растерялся, но коротко ответил и последовал за Ианом, выходившим из кабинета.

Пока они шли по коридору под мягким светом ламп, в Иане не чувствовалось ни малейшей перемены — вплоть до самой двери.

При появлении Иана госпожа Эльга и слуги, ждавшие у двери, склонили головы. Доктор Вернер, вышедший вперёд, низко поклонился.

— Мне нет оправдания. Вы оказали мне такую честь, а я…

— Не говорите так, — сказал Иан, сухо глядя на доктора Вернера. — Я знаю, что вы всегда стараетесь. Прошу вас и впредь.

С улыбкой на губах Иан поблагодарил его за труды. Пройдя мимо доктора Вернера, который ещё ниже склонил голову в знак раскаяния, Иан без колебаний открыл дверь и вошёл.

— Давно не виделись, матушка.

Для встречи после долгой разлуки в его голосе не было тепла.

Иан спокойно смотрел на мать. В отличие от Иана, у неё были ослепительно светлые волосы; она лежала с закрытыми глазами, лицо её было отмечено болезнью, но и так было видно: она очень похожа на Иана.

— Вы совсем не изменились, матушка.

Иан опустил взгляд на её исхудавшую, костлявую руку. Ту хрупкую руку, к которой он всегда хотел прикоснуться и на которую мог лишь смотреть.

«Иан… и ты смотришь на меня такими глазами. Тебе жаль свою мать?»

Она всегда смотрела куда-то в бесконечную даль. И тогда голубые глаза матери, в отличие от измождённого тела, светились ясным светом.

Тосковала ли она по воспоминаниям об отце или по жизни дочери маркиза, которую все превозносили, он не знал. Ясно было одно: она хотела любви.

Хотя в конце концов ничего не получила.

Глядя на мать, неподвижную, как труп, Иан тихо усмехнулся. В его взгляде, бесцельно блуждавшем по комнате, медленно затеплился свет.

— Я не стану таким, как вы…

Прошептав это, Иан отвернулся и без сожаления вышел из комнаты.

— Вернусь до вечерней встречи.

Коротко бросив это Хансу, Иан направился к выходу. Сев в ждавшую карету, он закрыл глаза, не назвав цели, и карета тронулась.

Карета неслась к оживлённым кварталам. Иан смотрел на бессмысленно проплывающие виды, а рука на колене то и дело вздрагивала по непонятной ему причине.

Когда карета свернула на многолюдную улицу, Иан различил в толпе знакомую фигуру.

Она шла по улице бодрым шагом, и длинные, до пояса, волосы развевались за спиной. При виде этой уже знакомой спины волнение в душе улеглось.

Он не знал, чего добивается.

Он всегда справлялся один, и, когда эта неразбериха в душе уляжется, он просто вернётся к прежнему.

Иан сжал лежавшую на колене руку в кулак, глядя на женщину, проходившую мимо, и легко постучал в стенку кареты.

— Остановите.