Контент удален!

«Меня взяли кинологом. На площадку я буду ездить не каждый раз, но иногда, наверное, смогу вас видеть, Ён Джу».

Ён Джу сидела на стуле у обеденного стола, вертела в руках кружку и вспоминала доктора Чу. Точнее, об удивительном стечении обстоятельств, которое никак не объяснишь.

«На площадке вы мой сонбэ, так что прошу любить и жаловать».

Она думала, что мир необозримо широк. И что ей одной спрятаться в нём ничего не стоит.

А она сделала один шаг наружу — и снова встретила Ын Сона, а доктор из ветклиники, с которым её, казалось бы, ничто не связывало, стал её коллегой.

Мир набросился на неё, словно только и ждал, когда она выйдет наружу. Прятаться негде. Сколько ни сжимайся — в тот миг, когда поднимешь голову, тебя увидят все.

Дело в том, что у Хан Пёля нет папы.

Ён Джу, погружённая в раздумья, резко подняла голову. Она вспомнила, как преспокойно сказала доктору Чу, что мужа нет, и невольно распахнула глаза.

Ын Сону и начальнице гримёрного цеха она соврала, что муж есть, — и её тут же охватил страх: а вдруг слова не сойдутся.

Людские дела непредсказуемы: до начала съёмок надо попросить у него понимания и договориться, чтобы он молчал, — решила Ён Джу.

— Ты чего не спишь?

— А, мам.

Ён Джу никак не могла уснуть, и тут госпожа На вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем, и остановилась у стола.

— На ночь много не пей. Потом среди ночи в туалет побежишь.

— Ну мам, я тебе что, ребёнок?

— А то нет.

Ён Джу усмехнулась, и госпожа На села напротив. От неё еле уловимо тянуло до боли знакомым запахом розового лосьона, ставшего маминой визитной карточкой.

Глядя на дочь, которой не спалось, госпожа На видела, что та полна тревоги.

— Обойдётся ли, а?

— А? Что?

— Про Хан Пёля говорю. Точно обойдётся, спрашиваю?

Договор уже подписали, и госпожа На тревожилась не на шутку.

Начало любого дела внушало беспокойство. Потому что нельзя было понять ничего: хорошее это дело или нет.

— Ну, надо попробовать. Хан Пёль сам сказал, что хочет.

— Оно-то так, да только там уж больно много разговоров. И никакой гарантии, что у Хан Пёля дальше всё пойдёт хорошо. Там же сплошь и рядом одна пытка надеждой, разве нет?

— Если это мечта, надо это преодолевать. Пусть Хан Пёль тоже учится всему помаленьку.

— Ох, что же это такое творится. Как бы зря не разбередили ребёнку душу, а потом мучиться.

Госпожа На встряхнула полотенце и пробормотала это. Копить тревогу перед хорошим событием способна только семья.

Когда все видят только светлую сторону и поздравляют, семья вглядывается в тёмную, скрытую в тени, и растит тревогу.

— Ну, раз ты на площадке, так мне-то, матери, полегче.

— От меня толку мало, ты лучше на Хэ Ён-онни положись. Она за Хан Пёлем хорошо присмотрит.

— И в чём же она провинилась, что так самозабвенно печётся о чужом ребёнке? Будь с Хэ Ён поласковей.

— Да. Буду.

Ён Джу подняла голову и длинно вздохнула. Она собралась отпить ещё тёплого чаю, но вспомнила мамино ворчание — не пить много — и опустила чашку.

— Мам. Когда же наш Хан Пёль успел так вырасти?

— И не говори. Кажется, только вчера таскали его то на руках, то за спиной.

— Дальше ведь Хан Пёль будет расти всё меньше так, как хочется мне? Каждый день будет другим?

В её тихом голосе слышалось желание, чтобы ребёнок побыл ещё немного дитём под крылом, и госпожа На тихо выдохнула.

Как же мне этого не знать. Я ведь и тебя растила с тем же чувством.

— Ён Джу-я. Если уж мой день и то не по моему хотению, откуда бы день ребёнка был по моему?

— …

— Мир не бывает по нашему хотению. Оттого и говорят, что всё зависит от того, как настроишь себя. Настраивайся всякий раз по-новому — и большая беда станет малой, а малой будто и не было. Вот и всё.

Ён Джу встретилась взглядом с мамой. Тревога, твёрдая, как узел под кожей, будто понемногу таяла.

— И правда я ещё ребёнок. Надо слушаться маму.

— Только сейчас дошло? Вот ведь наказание. Иди уже спать. Сидеть тут с вытаращенными глазами — только стареть быстрее.

— Да. Пойду.

Ён Джу поднялась, и госпожа На как бы между прочим её окликнула.

— Ён Джу-я.

— Да?

— Если совсем тяжело — бросай. С каких это пор мы живём, будто вклад пополняем? Давай жить как получится. И душу себе не трави. Поняла?

…Мама — пожарный.

Когда я горю и все отворачиваются и бегут прочь, она — единственная, кто поворачивается спиной ко всем и бежит ко мне.

— Жизнь ты не одна тянешь, так что не надрывайся. Мама есть не только у Хан Пёля, у тебя тоже есть мама.

— Да. Отдыхай.

За маминой защитой я была в безопасности. Это было благословение.

Ён Джу приехала на площадку и глубоко вдохнула перед дверью гримёрной.

С той минуты, как она увидела припаркованный вэн Ын Сона, её не отпускало напряжение.

Постояв долго, она взялась за ручку. Потом отпустила. Сжала руку в кулак, чтобы постучать, и снова опустила. Так и стояла столбом, колеблясь снова и снова.

В помещении, где находился Ын Сон, она не могла ни свободно говорить, ни свободно смеяться. Она думала о нём больше, чем кто бы то ни было, но неизменно делала вид, что ей всё равно.

Разве что камера не работала — а так перед Ын Соном она была всё равно что актриса, играющая в полную силу.

Она никак не могла решиться войти и всё мялась, и тут за спиной раздался голос.

— Я тут ждать устал, аж дух вон. Заходить будешь?

— Ой, мамочки…

Ён Джу быстро обернулась. Ын Сон, который, как она думала, был внутри, стоял у неё за спиной, и на её лице изумление смешалось с растерянностью.

Ын Сон, который уже давно наблюдал, как она мнётся и не может открыть дверь, коротко вздохнул.

— Открыть тебе?

— А, нет. Я сама открою.

Она открыла дверь со скоростью света. Войдя в пустую гримёрную, Ён Джу опустила вещи и стала проветривать.

Ын Сон плюхнулся на диван, а она достала швабру с нетканой салфеткой и принялась мыть пол.

Ын Сон по привычке взял в руки сценарий и смотрел на неё. Говорят, работа младшей тяжелее и злее, чем доля невестки в свекровьем доме в старые времена, — но даже с учётом этого всякой мелкой работы было слишком уж много, и брови сами собой сошлись.

— Уборка тоже входит в твои обязанности?

— Э, кто-то же должен.

— Вот именно. Я и спрашиваю: этот кто-то — ты?

— Не то чтобы именно я.

— Тогда положи.

Ён Джу мельком взглянула на Ын Сона. Пол она мыла не первый и не второй день — с чего он сегодня так себя ведёт, было непонятно.

— С чего вдруг? Я же всё время это делаю.

— Потому что вдруг попалось на глаза, вот и говорю.

— Всё нормально. Не обращайте внимания.

— Кто мне на нервы действует, тот и говорит не обращать внимания.

Ын Сон, сидевший на диване, поднялся. Потом подошёл к продолжавшей работать Ён Джу и взялся за швабру.

Ён Джу вцепилась обеими руками, будто не собиралась отдавать, а Ын Сон, твёрдо решивший отобрать, накрыл её руки своими и нажал.

Прикосновение не могло быть ни нежным, ни горячим — и всё же оба одновременно вспомнили тепло из прошлого.

Рука, которой они коснулись впервые за десять лет, ничем не отличалась от той, из тех времён; это была всего лишь чужая рука — а до самых кончиков ног пробежала дрожь, будто током.

Голова забыла, а клетки, похоже, помнили. Этот ток от одного касания, это волнение повторились в точности — почти до нелепости.

В конце концов первой руку убрала Ён Джу. И тогда Ын Сон широко взмахнул шваброй, как полководец копьём.

Ён Джу испуганно попятилась, а Ын Сон, применив высокое искусство, освоенное на съёмках исторических картин, эффектно завертел шваброй, подняв клубы пыли, и наконец сдержанным движением задвинул её в угол.

Совершенно ни к чему — но виртуозно и безупречно.

Ын Сон встал победно, как полководец, бьющий в барабан победы, а уголки губ Ён Джу поползли вниз. Чего он так расшумелся, до чего же противно на это смотреть.

— Да что с вами такое?

— Кто тебе велел убираться? Зачем ты делаешь то, чего тебе не поручали, и мозолишь глаза?

— Мозолю? Знаете, я ещё с прошлого раза думаю: сказать или не сказать.

— Вот и продолжай думать. И не говори. Слушать не хочу.

Ох. Ён Джу смотрела, как Ын Сон возвращается и садится на диван, и вздохнула. Она сверлила взглядом Ын Сона, который снова взял сценарий, а потом вытащила швабру.

— Я сказал: положи.

— Сколько тут пыли, которой не видно! Она просто осела, а её много.

— Пыль, которой я дышу, — моё дело.

— Я ею тоже дышу.

— …

Ын Сон нервно вскинул брови. Ко Ён Джу ни на слово не уступала, бойко отбивая реплику за репликой, и от её пререканий в нём всё сильнее вскипала злость.

Помогают тебе — так возьми и покорно прими помощь, нельзя, что ли?

Почему она так упирается и не слушается — совершенно непонятно. Хозяин этой гримёрной велит не убираться — так радуйся и пляши от счастья, разве нет?

— Мне мешает читать сценарий, вот и говорю: положи. Актёр читает сценарий — кто в это время убирается?

— Простите…

Только тогда звук швабры затих. И правда: чтобы её проняло, лучше всего сослаться на работу.

Мысль о победе вызвала было усмешку — но лишь на миг. От понимания, что без такой подлой фразы Ко Ён Джу не сдвинешь, кровь снова бросилась в голову.

Послушалась бы покорно — и он остался бы хорошим человеком; а Ко Ён Джу довела до того, что он выглядит сплошным издёрганным самодуром, — и это возмущало донельзя.

Вот же упрямица Ко Ён Джу. Когда-нибудь я непременно сломлю это упрямство.

Когда-нибудь.

…

Ко-о-огда-нибудь.

— Никто не оценит, что ты приходишь раньше других и убираешься. Сосредоточься на видимом результате.

— Мою работу изначально никто не замечает. В отличие от некоторых.

— …

— А сегодня? Вы поели?

То ли ей стало неловко за сказанное, но Ён Джу сменила тему. От мысли, что о нём справились, он на миг обрадовался, — а потом опять вскипел.

Чтобы от простого «вы поели?» так болтало. Жалкое зрелище.

— Я вообще не завтракаю.

— Я по дороге видела кухню на колёсах. В меню — таккеджан. ¹

¹ Таккеджан (닭개장) — острый суп из разобранной на волокна курицы с папоротником, луком-пореем и красным перцем.

— У меня посттравматический синдром от углеводов. Сама иди ешь.

— Хорошо.

Ён Джу пошарила в кармане, достала три конфеты и положила их на ладонь.

Те самые маленькие шоколадки, которые она в прошлый раз давала ему в машине.

— Будете хотя бы это? Это сыну на перекус, а я иногда таскаю.

— Стараешься сделать из меня сообщника. Положи туда.

Она положила конфеты на стол. В поле зрения попали её красивые пальцы, и сердце снова отозвалось горячей болью.

Может, она спросила потому, что ей не с кем поесть? — мелькнуло у Ын Сона, и он закрыл и снова открыл глаза.

Он суетливо листал сценарий и сглатывал. А вдруг она спросила, чтобы позвать поесть вместе? — и воображение уносило его всё дальше и дальше.

— Ну, аппетита нет, но можно и поесть вме…

— О? Ён Джу, вы рано пришли.

Как раз в этот момент вошёл менеджер Дон Хван, нагруженный вещами. Ын Сон плотно сжал губы, а Ён Джу улыбнулась.

— Да, Дон Хван. Доброе утро.

— Вы же не завтракали? Пойдёмте поедим вместе, пока народу не набежало.

Дон Хван посмотрел на Ын Сона, увлечённо читавшего сценарий. Ын Сон нарочито делал вид, что ничего не слышит и не понимает.

Стоит этому парню обронить хоть слово, чтобы я тоже пошёл поесть, — и я, будто нехотя, встану.

— Хён. Я схожу поем с Ён Джу. Оставайтесь.

— …

Дон Хван до неприличия бодрым для утра голосом отрезал ему все пути, и Ын Сон промолчал. А потом закрыл сценарий и поднялся.

— Вы куда?

— Поесть.

— Что? Вы, хён, будете завтракать?

Ын Сон посмотрел на опешившего Дон Хвана, а потом перевёл взгляд на Ён Джу.

— Ты же сказала — таккеджан. Там ведь есть куриная грудка.

— А…

Чудеса логики.

Ын Сон кивнул — мол, идите за мной — и быстро пошёл вперёд, но тут же суетливо развернулся и сунул в карман три лежавшие на столе конфеты.

А потом как ни в чём не бывало возглавил шествие, и Дон Хван пробормотал:

— Придётся вылавливать из таккеджана одну куриную грудку. Буду проверять ястребиным глазом.

— Я тоже помогу.

Ён Джу засмеялась, а Дон Хван почесал затылок.