Контент удален!

Хан Пёль, ни на слово не уступавший Ын Сону и тянувший с ним адскую перепалку, наконец приступил к репетиции.

Очередь дошла до него только после того, как отсняли всё с актёром, так что ждать в одиночестве пришлось довольно долго, — но мальчик не выказал ни особых жалоб, ни скуки.

Ён Джу, весь день не знавшая покоя, услышала новость о Хан Пёле и направилась на площадку. Перед камерой предстояло стоять Хан Пёлю, а руки с самого утра дрожали у неё.

— Ён Джу!

Она торопливо шла, и с противоположной стороны показался доктор Чу.

— Вы куда?

— Здравствуйте, доктор. Говорят, у Хан Пёля проба перед камерой. Хочу туда.

— А-а. Вот как?

— Тогда пойдёмте вместе. — Доктор Чу зашагал рядом, подстраиваясь под её шаг, заметно более быстрый, чем обычно, и улыбнулся.

— Волнуетесь?

— Голова совсем не работает. Не я же играю, а меня почему-то так трясёт.

— Всё у него получится. Хан Пёль ведь пошёл в маму, отличный парень.

Доктор Чу говорил так, будто хотел унять её смятение, и Ён Джу коротко, отрывисто выдохнула.

Ён Джу посмотрела на доктора Чу, прилежно шагавшего рядом, и сдержанно улыбнулась.

— Хорошо, что вы рядом. Иди я одна, у меня, наверное, подкосились бы ноги и я бы села прямо там.

— Тогда мне впредь надо появляться почаще. Чтобы вы всякий раз не шатались.

Ён Джу шла ни о чём не думая — и вдруг резко остановилась.

«Тогда мне впредь надо появляться почаще».

…А ведь я не хотела рассчитывать на чужую доброту и заботу, истинного смысла которых не разгадать.

«Чтобы вы всякий раз не шатались».

Ей подумалось, что этот человек, однажды внезапно появившийся в её жизни, похож на зонт в дождливый день.

— Нам сюда, Ён Джу.

— А, да, доктор.

Зонт.

Человек, который не в силах отвести саму беду, но даёт на время укрыться от неё.

До чего же чуткий и душевный человек. Ну да, доктор ведь со всеми добр.

Ён Джу улыбнулась манившему её доктору Чу и пошла следом. Душа, до того витавшая где-то и блуждавшая, будто возвращалась на место.

Обстановка на площадке была не из светлых, и измотанные работой сотрудники сухо сновали вокруг Хан Пёля.

Хан Пёль одиноко стоял перед камерой, водил большими глазами по сторонам и оглядывал пространство. Каждый был занят своим, и спросить, до каких пор ему тут стоять, было не у кого.

Судя по плотно сжатым губам и стиснутым маленьким кулакам, он явно сжался и напрягся. Ровесников тут не было ни одного, а вокруг были только взрослые с непроницаемыми лицами, — испугаться было делом естественным.

Хан Пёль стоял столбом, как ребёнок, потерявшийся на людной улице, и поднял голову, когда сверху на него легла тень.

— Эй, Уан-стар. В комнате ожидания был готов всех сожрать, а тут струсил?

Это был аджосси, который платит сыновний долг деньгами.

Пока он сидел, было незаметно, но стоя аджосси оказался очень высоким. Чтобы встретить его взгляд, пришлось долго задирать голову, и Хан Пёль изо всех сил смотрел вверх.

— А вот и нет. Я не струсил.

— Да-да. Лицо у тебя такое, будто вот-вот заревёшь, но так и быть, сделаю вид, что не заметил.

Ын Сон, будто передразнивая его выражение, потешно закусил губы, и Хан Пёль вскинул глаза. Настроение мальчика, ещё минуту назад совсем поникшего, тут же переменилось.

— Я нисколечко не струсил!

— А кто спорит? Нет так нет, чего злиться?

— Так вы же только что сказали! А мне совсем не страшно!

— Ох, а руки-то трясутся вовсю. Точно всё нормально?

Ын Сон опустил взгляд ниже — мол, посмотри на свои руки, — и Хан Пёль потихоньку разжал кулаки. Он так напрягся, что даже не заметил, как их сжал, и мочки ушей у него покраснели.

Проиграть этому аджосси, который платит сыновний долг деньгами, не хотелось, и он расправил плечи. Потом выпрямил спину и сделал уверенное лицо.

— Вот, смотрите. Я же нисколечко не струсил.

Ын Сон едва заметно улыбнулся.

— Ну да. Не бойся. Ничего тут особенного нет.

Словно одобряя его, Ын Сон взъерошил Хан Пёлю волосы. По его меркам это было поглаживание.

— Ты же знаешь: твой папа — я.

— …

Знать он знал, но подтвердить это словами почему-то не выходило, и Хан Пёль промолчал. От слова «папа» сердце вдруг заколотилось, и выдавать это ему тоже не хотелось.

Ын Сон опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним вровень. Только тогда их взгляды сошлись, и Хан Пёль посмотрел прямо в лицо присевшему аджосси.

…На миг между ними прошло что-то непонятное.

Похоже было и на то, что смотришь в зеркало, и на то, что подглядываешь куда-то в прошлое, настоящее и будущее.

— До самого конца этих съёмок я буду считать тебя своим сыном. И когда играю, и когда отдыхаю дома, и даже вот в такие минуты.

— А зачем так надо?

— Потому что, чтобы играть, надо по-настоящему стать этим человеком. Поэтому это трудно и тяжело, но ещё и интересно. Пока идут съёмки, ты получаешь возможность прожить чужую жизнь.

Вроде понятно, а вроде и нет. Сложно.

Ворчливое выражение исчезло, и на лице Хан Пёля осталась серьёзность. Аджосси с его сыновним долгом деньгами ему совсем не нравился, но что он актёр, который хорошо играет, мальчик уже знал прекрасно.

Значит, пока учат хоть чему-то, надо учиться. Кроме того, как платить сыновний долг деньгами.

— И как теперь тебе следует поступать? Отвечай.

— …

Хан Пёль и на этот раз замялся. Было ужасно стыдно и неловко, и слово «папа» только каталось у него во рту, а наружу не выходило.

Возможно, потому, что за всю жизнь он произносил это слово считаные разы.

— Ещё не дошло? Подождать?

— Не в этом дело.

— Тогда кто я?

— Папа…

Хан Пёль сказал это так тихо, что не расслышишь, если не прислушаться; Ын Сон посмотрел на него и усмехнулся. Тогда Хан Пёль, смотревший в пол, снова поднял голову и встретил его взгляд.

Ын Сон положил руку Хан Пёлю на плечо, потом погладил по щеке, потом — по голове.

Это было совсем не то, что минуту назад, когда он ерошил ему волосы.

— Да. Какое-то время я твой папа.

— Да…

— Рассчитываю на тебя, сынок.

Хан Пёль не успел ничего ответить, как Ын Сон выпрямился и встал, а потом изумил всю площадку, заявив, что сам будет подыгрывать мальчику на пробе.

Ён Джу, успевшая подойти, наблюдала за этим издалека.

Как же тут жалеть

Когда они с доктором Чу пришли на площадку, Ын Сон уже стоял перед Хан Пёлем.

Стоило Ён Джу увидеть эту неожиданную пару в одном кадре, как она остановилась, и ничего не понимающий доктор Чу встал рядом.

— Судя по суматохе, ещё не начали. Верно?

— …

Шум вокруг будто сгустился и заложил уши. Голос доктора Чу, звучавший в двух шагах, растворился, и вся суматоха площадки стёрлась.

В глазах остались только мой ребёнок и он.

Ын Сон, стоявший перед мальчиком, что-то ему сказал, а потом медленно опустился на колено, — и у Ён Джу пресеклось дыхание.

Настоящая это сцена или наваждение — даже этого было не разобрать…

— А если так посмотреть, Хан Пёль немного похож на Им Ын Сона. У красивых людей, похоже, есть что-то общее.

Когда он гладил ребёнка по плечу, по лицу, по голове, земля под ногами будто разошлась и поглотила меня.

Ён Джу долго смотрела на Ын Сона, который, сравнявшись с мальчиком глазами, вглядывался в его лицо, а потом крепко зажмурилась.

…Нельзя. Открой глаза.

Эту минуту, эту картину — неизвестно, когда ещё удастся увидеть.

Так что открой глаза. Смотри вперёд. Пока можешь видеть — не упусти, смотри во все глаза.

Ён Джу из последних сил проглотила жар и подняла веки. И тогда в глаза до боли врезалась картина: он и ребёнок смотрят друг на друга.

…Он улыбается.

Картина того, как он делит смех с ребёнком, снова отразилась у неё в зрачках, и пейзаж понемногу начал меняться.

Место, где стоят отец и сын, походило и на широкое поле, продуваемое ветром, которое так любит её мальчик…

И на серебристый от воды песок у самой волны, где поблёскивают ракушки.

— Ён Джу. Кажется, сейчас начнут. Я и сам разволновался.

Может быть, под солнцем, когда от земли зыбко поднимается жар, отец с сыном играют? Или, похлопывая, утрамбовывают песок и лепят «жабий домик»? ¹

¹ «Жабий домик» (두꺼비집) — детская игра: на тыльную сторону кисти насыпают влажный песок, утрамбовывают и осторожно вынимают руку, чтобы получился свод.

А может, на закатной дороге он посадит его на плечи и они пойдут, слившись в одно целое?

Может быть, я сплю?

Неужели в эту нежную картину, в этот уютный, тёплый пейзаж нельзя войти и мне? Неужели нельзя втиснуться куда-нибудь в этот зазор — так, будто мы втроём были вместе с самого начала?

…Сердце переполнялось, а сделать было ничего нельзя.

— Ён Джу, вы в порядке?

Что, если сказать тебе вот это?

Мне хотелось держать за руки с двух сторон ребёнка, который только начал ковылять. Или вместе смотреть в спину бегущему впереди мальчику.

Иногда хотелось прислониться, иногда — опереться. Пока ребёнок рос, было слишком тяжело и невыносимо, и при этом он рос таким красивым и драгоценным, что иногда мне хотелось тебя увидеть.

Посмотри же. Наш ребёнок вот такой красивый. Наш ребёнок уже вот такой большой.

— Ён Джу?

Да. Может быть, я вошла с ребёнком на эту смертельно опасную площадку потому, что думала: это последняя возможность.

Прикрываясь мечтой ребёнка, прибавив упрямства — мол, разве судьбе можно перечить, — я, возможно, и дошла до этого места.

Потому что хотела увидеть хотя бы раз. Как ты и мой ребёнок — нет, наш ребёнок — стоите рядом. Всего один раз.

Хотя бы один-единственный раз врезать это себе в глаза.

— …

Ын Сон заметил Ён Джу и сказал Хан Пёлю, что пришла мама, и мальчик обернулся. Он так красиво улыбался и махал рукой, что Ён Джу через силу выдавила улыбку.

То ли стоять просто так ему показалось неловко, но и он слегка поднял руку в знак приветствия. Ребёнок и он стояли рядом и махали ей, и губы Ён Джу чуть приоткрылись.

В ушах тонко зазвенело, и она крепко закусила губу.

Что мне делать с этой картиной? Что мне делать с этой памятью?

Мне кажется, я больше не смогу вернуться к прежней жизни.

…Она собралась с духом и помахала в ответ.

Забыв и время, и пространство, стерев времена года и возраст, в эту минуту она поддалась наваждению, будто оказалась с ними за одной общей оградой.

Она неловко помахала и медленно опустила руку. Такую минуту, такое чувство хотелось и продлить ещё немного, и поскорее вырваться обратно в реальность.

И только тогда вернулась в реальность. Снова стало слышно, как движутся люди, и звон в ушах сменился обычным шумом площадки.

Она медленно закрыла глаза.

Она стояла неподвижно и глубоко дышала, словно укладывая в сердце всё увиденное.

…Знаешь ли ты, что сейчас натворила?

Совершив такое, ты ещё надеешься на безопасную жизнь?

Если разгневанный бог явится и станет меня обвинять — я безропотно приму эту суровую отповедь.

Если он покарает меня, сказав, что мне никогда не будет прощения, что меня никогда не поймут, — я приму и это с готовностью.

Не отказываясь, я с готовностью шагну в адское пламя. С радостью взвалю на себя кару, тянущуюся в вечность.

Этого достаточно.

Мне — мне этого хватит.