Контент удален!

— Мам, ты уже на работу?

Утро следующего дня. Она надевала пиджак, когда дверь открылась и вошёл Хан Пёль. Он проснулся раньше обычного и пришёл к ней сам, и Ён Джу улыбнулась.

— Время ещё было, поэтому я тебя не будила. Проснулся?

— Я же вчера очень рано лёг. Глаза сами открылись.

Ён Джу улыбнулась и погладила сына по голове. Расспрашивать о впечатлениях от первой съёмки было некогда — надо было спешить, — и Ён Джу решила поговорить с ним вечером.

— Мама пошла, Хан Пёль. Хорошего дня в школе.

— Ага. Мам. А вот вчера…

Хан Пёль вышел за ней к обувной полке и всё мялся, не договаривая. Ён Джу открыла шкафчик, обернулась — а Хан Пёль перебирал пальцами, чего за ним обычно не водилось.

Она снова закрыла шкафчик.

— Что? Что такое?

— Да ничего особенного, просто вчера этот, дядя Им Ын Сон меня уложил спать, да?

— Вчера? Да. Так и было. При следующей встрече обязательно скажи ему спасибо. Ты ведь долго лежал у него на коленях. Ему, наверное, было тяжело.

— Я долго лежал у дяди на коленях?

— Да. Всё лежал и лежал. И пока ехали в машине — всё лежал и лежал.

Хан Пёль медленно кивнул — вот, значит, как, — и опять принялся перебирать пальцами. Ён Джу пристально посмотрела на него, потом присела и оказалась с сыном глаза в глаза.

— Что? Тебе неприятно?

— Нет, не то чтобы.

— …

— Мне было хорошо.

Ён Джу приподняла брови и посмотрела на сына. Хан Пёль торопливо замахал руками, будто сказал что-то ужасно стыдное.

— Нет, ну, просто, немножко, у дяди ноги длинные, поэтому было удобно, вот я про что.

— А… вот оно что.

— Иди скорее, мам. Я потом обязательно поблагодарю дядю при встрече.

Мне было хорошо.

Спросить, что именно было хорошо, оказалось трудно.

Как чёрная тушь медленно и тяжело расходится в полном стакане воды, так и это «мне было хорошо» расплылось в груди. Ей казалось, что слова сына останутся с ней надолго, и Ён Джу мягко улыбнулась.

— Ну, мама пошла.

— Ага. Только то, что мне было хорошо, — это от дяди секрет, мам. Хорошо?

— Хорошо. Не скажу. Увидимся, когда вернусь.

— Ага. Иди, мам.

Кто угодно потерял бы от тебя голову. И мой ребёнок не может тебя не полюбить.

Потому что ты такой человек.

У меня самого дух захватывает…

— Так, никого нет.

…от моего вида сзади.

На следующий день Ын Сон приехал на площадку рано, встал перед зеркалом и осмотрел себя со всех сторон. Спереди, сбоку, сзади — ни одного несовершенного места, так что самооценке падать было решительно некуда.

— Идеально. Великолепно.

Опьянённый собственным телом, он оглядел себя ещё раз и всмотрелся в лицо. При таком-то теле про лицо и говорить нечего.

Он потёр брови, проверяя, не подрисовал ли их кто-нибудь тайком, пока он спал, и усмехнулся. Идеальные брови — поверишь, что их рисовал мастер; прямой нос, из-за которого его без счёта подозревали в пластике.

И губы с чёткой линией, которые долго удерживали первое место в списке «губы, которые хочется поцеловать».

— Ты лучший. Так что не робей перед Ко Ён Джу.

Вчера ночью он вернулся домой в машине скукожившимся, с самооценкой на нуле. Набрал горячей воды, долго сидел по пояс в ванне, а потом, чтобы поднять с земли расшибленную самооценку, с рассвета взялся за тренировку.

Всё время, пока он занимался, сознание болталось туда-сюда.

Поднимал гантель — Ко Ён Джу меня не любит. Делал выпад — да нет же, как она может меня не любить?

Доктор Чу ей ближе, чем я. Да нет, как вообще можно сравнивать меня с каким-то доктором Чу?

Самооценка долго прыгала вверх-вниз, и тренировку он закончил, только когда одержал победу в собственной голове.

Не прекращать тренировку, пока самооценка не восстановится, было одной из давних привычек Ын Сона. Когда хотелось опустошить голову, полную терзаний, он днями напролёт изводил себя нагрузками.

Душевных мук, способных пересилить телесные, не так уж много. Дойдя до предела, человек, как правило, отказывается от большинства навязчивых мыслей. Он выжал себя до отказа — и только тогда в голове словно прояснилось, а картинка, где доктор Чу рядом с Ко Ён Джу, так мучившая его, наконец расплылась.

Сейчас самооценка Ын Сона достигла высшей точки, а если прибавить недобор сна, его можно было смело считать наполовину помешанным.

Ох, поработал с утра до седьмого пота — и сахар упал. Ын Сон пошарил в кармане и достал шоколад.

— Подумаешь, невидаль.

Хм. Съем не жалея.

Он вскрыл пару шоколадок, которые всё это время берёг в кармане и из которых развернул лишь одну — для Хан Пёля, — и захрустел ими. И жевал, глядя в зеркало, будто не желая упустить даже то, как он ест.

Нет, вы посмотрите на эту челюсть. Даже жевательные движения — и то до чего красиво. Ты лучший. Ты безупречен.

— Так что не робей. Ни за что не робей перед Ко Ён Джу.

Сегодня Ын Сон с самого утра был на подъёме и доел шоколад до конца. Фантики, которые держал в руке, он подбросил в воздух, будто рассыпая лепестки, и отошёл от зеркала.

Полный ничем не обоснованной уверенности, он сел на диван.

Вот. Это и есть Им Ын Сон. Вот это — я. Разве может найтись что-то, чего этот самый Им Ын Сон не преодолеет?

— Здравствуйте, господин актёр.

Тут дверь открылась, и вошла Ён Джу. Ын Сон вздёрнул подбородок выше обычного и качнул в её сторону пальцем.

— Да. Здравствуй. Впервые за долгое время по-настоящему доброе утро.

— Вот, это вам.

Ён Джу с порога протянула ему пиджак. Ын Сон брать не собирался: сидел в высокомерной позе и смотрел на неё снизу вверх.

— Спасибо, что вчера одолжили. Благодаря вам Хан Пёль не простудился и пошёл в школу.

— Кхе…

Ын Сон вдруг тихонько кашлянул, и Ён Джу округлила глаза.

— В-вы простудились?

— Побеспокойся. Ничего страшного.

— Что?

Неужели простудился, потому что отдал пиджак? — и Ён Джу с замершим лицом всмотрелась в него. Кашель вырвался сам собой, но она забеспокоилась, и ему отчего-то захотелось простудиться по-настоящему.

Я Им Ын Сон. Захочу — и простужусь. Я ведь безупречный актёр.

— Кхе.

— Что такое? Вы правда простудились?

— Я же сказал: побеспокойся. Ничего особенного.

— Так не беспокоиться или беспокоиться?

— Делай как хочешь.

Ч-что он несёт? Ён Джу посмотрела на него недоумённо. А Ын Сон мелко покашлял и покосился на неё.

— Что это у тебя уже такое лицо? Беспокойства хватает секунды на три?

— Нет у вас никакой простуды. Вы просто представление устраиваете.

Ох. Растерявшийся Ын Сон закашлялся ещё яростнее, но было поздно. Ён Джу, всем видом показывая, что он безнадёжен, оглядела его сверху донизу и положила пиджак на стол.

— Кто это тут намусорил?

Ён Джу присела на корточки и принялась собирать фантики, которые Ын Сон рассыпал, как лепестки.

— Оставь. Я разбрасывал не для того, чтобы ты убирала.

— Съел — выбрось в мусорку.

— Оставь, говорю. Идёт публичная казнь. Придёт время — сам уберу, так что не мешай экспозиции и вставай.

Что он вообще несёт с самого утра?

Ён Джу посмотрела на Ын Сона, выкладывавшего одну непонятную фразу за другой, и поднялась. Раз сам съел и сам уберёт, что тут скажешь.

— Может, вчерашнее вино ещё не выветрилось?

— Если бы не выветрилось, разве я был бы здесь? Я был бы с тобой. Всю ночь.

На его последних словах Ён Джу оглядела комнату. Это был инстинкт.

— Не озирайся. Так рано, как ты, никто не приходит.

— Так рано, как я, вот вы и приходите, господин актёр.

— Я и приехал так рано именно ради того, чтобы побыть вдвоём. Ты же теперь мои примерки не делаешь, вот мы и не видимся.

Ён Джу склонила голову набок и посмотрела на него. Лицо у него было то ли решительное, то ли нет.

— Чем это пахнет?

От его вопроса Ён Джу округлила глаза.

— А-а. Я шла позавтракать и получила ланч-бокс. Дают кимпаб.

— Опять этот кимпаб.

— Вы не будете?

— Обойдусь. Кимпаб я теперь ем только тот, что ты сама завернула, с тунцом.

Ох, у него биоритм что, как курс акций? Чего так штормит?

Ён Джу мысленно проворчала это и разломила пополам деревянные палочки. Потом, зажав их в зубах, развернула кимпаб в фольге.

— Ты что, ещё не завтракала?

— Ай!

Ён Джу собиралась ответить, но вместо этого схватилась за губу. По привычке она сжала губы, вытаскивая палочки, и порезалась.

— Что? Что такое?

— Ой-ой, порезалась.

— Что? Покажи.

Боль была не сильная, но саднило изрядно. Ён Джу, скривившись, выпятила губу и показала, и уголки рта Ын Сона опустились.

— Кровь идёт?

— А как ты думала?

— Ох, уже и не сосчитать, какой это раз. Ох, щиплет.

Ын Сон забрал у неё деревянные палочки, переломил надвое и швырнул на пол. Они дружно присоединились к фантикам, выставленным на казнь.

— Слушай, человек ведь должен учиться и развиваться. Ранишь одно и то же место, и опять, и опять — голова у тебя для чего?

— Что вы всё придираетесь? Это ведь моя губа, а не ваша.

— И чем ты так отличилась, чтобы шипеть на меня? Смотри. Кровь ручьём. А? Ручьём.

— Не выдумывайте. Какой ещё ручьём.

Ён Джу слегка прижала губу, и на кончике пальца осталась красная кровь. Ын Сон опустил уголки рта ещё сильнее и скривился, и смущённая Ён Джу отвернулась.

— Салфеткой вытру — и всё! Что за беда такая, с самого утра ворчите, будто…

В тот же миг, когда она отворачивалась, её запястье потянули, и тело Ён Джу качнулось к дивану. Ын Сон подстроился под направление и угол её движения и сразу же прижался губами к её губам.

Он словно прикусил и втянул её нижнюю губу, и глаза Ён Джу расширились так, будто вот-вот выскочат.

Без всякого предупреждения, нет, без всякого повода, около семи пятнадцати утра, когда день ещё толком не начался.

Собравшись есть кимпаб.

Она поцеловалась с ним — с тем, кто с утра нёс какую-то чушь.

Тепло, разошедшееся по прикушенной губе, было слишком горячим, чтобы назвать его просто тёплым, а мягкое, податливое ощущение оказалось таким пронзительным и дурманящим, что мурашки шли от самых пальцев ног, и казалось, что вот-вот потеряешь сознание.

Вынести это было трудно, а отстраниться первой ей на самом деле совсем не хотелось.

Закрыть глаза? Или можно так и держать открытыми? Пока в голове ширились одни только странные мысли, их взгляды встретились. Он отстранился, будто пришло время отпустить, и только тогда Ён Джу перевела дух.

— Ч-что это, что, что вы, что вы делаете?

Ён Джу спросила это с таким лицом, будто вот-вот пойдёт пеной, а Ын Сон пристально смотрел ей на губы.

— Кровь остановилась. Так быстрее, чем салфеткой.

— Ч-что, что вы, что вы делаете. Что вы сейчас сделали.

Лицо Ён Джу залилось краской так, что вот-вот лопнет; она прикрыла губы тыльной стороной ладони и переспросила, а Ын Сон отозвался будничным голосом.

— Как что. Формально — дезинфекция, по сути — личная корысть.

— Что, э, ты, это, ч-, ох, я.

Она от нелепости происходящего не могла связать и слова, а Ын Сон вытянул палец и указал на неё, как обвинитель.

Ён Джу вздрогнула и распахнула глаза, а Ын Сон вздёрнул подбородок и посмотрел надменно.

— Что бы ты ни говорила, я не услышу ни слова. Потому что моя самооценка пробивает небо.

— С-с ума сойти…

— Я? И ещё одно объявление: больше я перед тобой не робею. Больше меня не проведёшь этими твоими глазами, полными невысказанного. Ты хоть знаешь, сколько сил я впустую угрохал, купившись на это выражение лица?

— О чём вы вообще?

— Вчера я вынес урок. Раз можно доктору Чу — значит, можно и мне. Раз нельзя мне — значит, нельзя и доктору Чу. Ясно?

Ын Сон резко придвинулся к её лицу.

— Так что если смелая — попробуй, нападай. Ещё раз сделай вид, что убегаешь, что ты такая беззащитная.

— …

— Я тебя вмиг проглочу.

— О-ох…

Утро было на редкость ясное, осеннее.