Контент удален!

Пряча глаза от его взгляда и поправляя платье, Блэр умоляюще сказала:

— Хердин, пойдёмте в спальню. Сюда ведь может войти кто угодно.

— Тогда, возможно, всё случится в коридоре. Вас это устроит?

Словно поясняя свои слова, Хердин крепко прижал её к себе. Сквозь ткань она почувствовала его разгорячённое тело.

— А я, кажется, и минуты не вытерплю.

Блэр в ужасе приоткрыла губы. Судя по его взгляду, словно готовому её поглотить, это были не просто слова — так он и сделает.

Глядя сверху вниз на Блэр, которая больше не заикалась о спальне, Хердин усмехнулся и снова прильнул к её губам. А затем запустил руку под платье, которое она пыталась поправить, сжал её грудь, будто мягкое тесто, и прошептал:

— Ты ведь этого хотела.

Чтобы я делал что хочу, не спрашивая тебя.

Ведь, по-твоему, я просто желаю тебя, как любой самец.

Хердин склонил голову и прикусил нежную кожу, и Блэр выгнулась.

Настойчиво мучая её мягкими губами, Хердин поймал её за лодыжку. Его ладонь скользнула вверх по лодыжке, которая была тоньше его предплечья, и забралась под юбку.

— Хердин!..

Блэр попыталась сомкнуть колени, но он уже встал между ними, и пошевелиться она не могла.

Блэр крепко закусила невольно приоткрывшиеся губы. Дверь кабинета прямо напротив пугала её. Но этот страх лишь обострял головокружительное наслаждение.

Почти лёжа на столе, Блэр растерянно смотрела в окно над головой.

Безоблачное зимнее небо слепяще сияло. Фиолетовые глаза, отражавшие его, медленно моргнули.

Ей подумалось, что теперь уже всё равно.

Если ему этого хочется.

В тот же миг над ней нависла большая тень и навалилась тяжесть. Не выдержав нахлынувших ощущений, Блэр прикусила тыльную сторону ладони.

Но Хердин перехватил обе её руки одной своей.

Блэр с упрёком посмотрела на него снизу вверх и крепко закусила губу, чтобы не издать ни звука. Увидев это, Хердин свёл брови.

Вот же упрямая.

Бесполезное сопротивление было смешным и досадным, но ему это не было неприятно. Наоборот — так похоже на неё, что даже мило.

Хердин склонился к Блэр, которая, чуть не плача, упорно сдерживала голос. Легонько втянул и отпустил её губы и прошептал:

— Не кусай губы.

Какое-то время Блэр сдерживалась, но в конце концов сдалась. Довольный Хердин раз за разом целовал её раскрасневшиеся щёки и мочки ушей.

— Хердин…

Позвав его, Блэр обвила его руками.

Ему нравился её прерывающийся голос, растерянно звавший его по имени. Нравилось, как отчаянно она прижимается к нему, будто боится отпустить.

Так, что ему показалось глупым, что он до сих пор сдерживал желание.

Немного погодя кабинет, полный самых разных звуков, мгновенно затих.

В наступившей наконец тишине слышалось их сбившееся дыхание. Тело Блэр в его объятиях мелко дрожало.

Хердин, целуя её у щеки, наслаждался мгновением и поднялся, лишь когда её дрожь унялась.

Перед глазами была Блэр: влажными глазами она смотрела на него, переводя дыхание.

Искусительница, раскинувшаяся на его столе.

И эта непристойная картина была ослепительно красива.

Ему вдруг вспомнились вчерашние слова Йохана.

«Ну, честно говоря, красивая она, что уж там. Какой мужчина устоит перед таким лицом и такой фигурой?»

Раз все мужчины ведут себя рядом с этой женщиной так, будто у них винтика не хватает, то и его желание вряд ли что-то особенное.

Просто инстинктивное влечение к прекрасному.

Да, она, честно говоря, красива.

Так, что любой мужчина захочет хоть раз взять её за руку, хоть словом с ней перемолвиться.

И такая женщина стала его женой по договору. Мало того, она готова отдать ему и своё тело. Если он захочет.

Может, и это ради того мужчины, которого она любит?

На миг ему стало жаль того болвана, но он тут же отогнал эту мысль.

А впрочем, зачем мне знать причину?

Как бы то ни было, эта женщина сейчас была перед ним. Пусть только на словах, но его жена.

Тупой ублюдок, у которого из-за положения отняли женщину, лишился и первой ночи с ней и не может видеться с ней, когда захочет.

Женщина, которая ради будущего с любимым мужчиной вынуждена изображать супругу мужчины, которого не любит.

Мужчина, которому из-за происхождения приходится смотреть, как любимая женщина отдаётся другому.

И мужчина, которого используют ради их любви, расплачиваясь с ним чем-то другим.

Кто из них самый жалкий?

Объективно жалкий человек — не он.

Но человек в конечном счёте животное себялюбивое, и на душе у него было мерзко. Даже получив тело желанной женщины, он сам себе казался самым жалким.

Он не привык делиться с другими тем, что однажды оказалось у него в руках. И, наверное, никогда не привыкнет. Таким уж он родился и вырос.

Хердин снял лежавшую на столе Блэр. После недавнего она даже стоять толком не могла и пошатывалась.

Он развернул её обессиленное тело и заставил опереться на стол.

— Хердин?..

Только тогда почувствовав неладное, Блэр попыталась выбраться из его объятий, но Хердин прижал её к себе.

— Ах!..

Её тело, мелко дрожавшее в его объятиях, дарило странное чувство удовлетворения. Обнимая Блэр, готовую вот-вот рухнуть, он поцеловал её белоснежную обнажённую спину.

Это договор.

По которому, пока он не истечёт, каждый берёт то, чего хочет.

Чего хочет Блэр, он не знал, но она наверняка это у него возьмёт, а значит, и он может вволю брать у неё то, чего хочет сам.

Так что это, без сомнения, была выгодная сделка.

* * *

Во дворце императрицы есть огромная оранжерея.

Её построил прежний император для горячо любимой императрицы Катрины.

Да и не только оранжерею — весь нынешний дворец императрицы, построенный взамен сгоревшего, где жила Эсмеральда, был, по сути, подарком прежнего императора Катрине.

Катрина любила в этом дворце всё. Так же, как своих детей.

Ведь всё это было доказательством того, что её любил мужчина, правивший этой огромной империей.

Утро в этой оранжерее, где росли всевозможные редкие заморские цветущие деревья и щебетали красивые птицы, по той же причине тоже было среди того, что она любила.

Под щебет птиц Катрина помешивала чайной ложечкой чёрный чай. Так изящно, что никто бы и не подумал, что она родилась простолюдинкой.

Отложив ложечку, она взяла чашку. На поверхности чая отразилось её бесстрастное лицо, и вдруг ей вспомнился голос, услышанный несколько дней назад.

«Вы меня боитесь, ваше величество?»

«…»

«Вы так старательно внушаете мне это, словно боитесь, что я узнаю правду».

Катрина, собиравшаяся отпить чаю, замерла. Вспомнив этот голос и его обладателя, она криво усмехнулась.

— Надо же, какой дерзкий.

Немного поразмыслив, Катрина поставила чашку обратно, так и не пригубив.

Ожидавшая позади графиня Маргрид мгновенно поняла, что это значит, и подошла к ней.

— Да, ваше величество.

— Нужно внедрить своего человека в дом Дельмарков. Хочу знать, как там поживает Блэр. Да и беспокоюсь за неё.

Мягкий голос Катрины звучал нежно, совсем как голос матери, искренне тревожащейся за дочь.

* * *

Хердин открыл глаза от сухого кашля Блэр. Он чувствовал себя бодрым, как на следующий день после целого дня тренировок.

Последнее, что он помнил, — предрассветные сумерки, но, судя по свету, проникавшему в окно, было уже довольно поздно.

Почувствовав рядом движение, он повернул голову и увидел спящую Блэр.

Вчера днём они раз за разом сплетались в кабинете, а потом, уступив мольбам Блэр, перебрались в спальню.

После этого он брал её, как зверь. Даже ели в постели. Накормив её, не способную пошевелить и пальцем, он затем принимался поедать её саму.

Желание, которое он так старательно сдерживал, стоило ослабить поводья, вырвалось наружу так, что сдержать его было уже невозможно. Как морская вода: чем больше пьёшь, тем сильнее жажда.

Измученная Блэр уговаривала, умоляла, даже плакала, но это лишь сильнее его распаляло.

Стоило вспомнить её слёзы — и тело откликнулось, будто ему было мало всей ночи.

Совсем рехнулся.

Горько посмеявшись над собой, Хердин через силу подавил жар, разливавшийся внизу живота, и поднялся.

Под ноги попалась одежда, раскиданная как попало по полу. Это была комната Блэр, и другой одежды для него здесь не было.

Хердин машинально хотел дёрнуть шнур звонка, но опустил руку. Почему-то ему не хотелось нарушать этот тихий покой.

Наскоро натянув брюки и рубашку, он подошёл к камину и развёл огонь. Какое-то время он смотрел на горящие поленья, а затем по привычке достал из заднего кармана сигару и закурил.

Рука, подносившая зажжённую сигару ко рту, замерла. Он поморщился и вздохнул.

Не успев ни разу затянуться, он бросил сигару в камин.