Контент удален!

Блэр запоздало замахнулась доской, но мужчина легко перехватил её и отшвырнул. Блэр, державшаяся за доску, упала навзничь.

— Ах…

Мужчина схватил за лодыжку Блэр, пытавшуюся отползти.

— Я тебе руки и ноги развязал не для таких проделок. Какая милашка — даже когда трясёшься от страха.

— Отпусти!

Блэр отчаянно отбивалась, но вырваться из его рук не могла.

Придавив Блэр коленями, мужчина достал из-за пазухи маленький стеклянный флакон.

— Будешь умницей — приласкаю. Хорошая девочка?

Крича и хватаясь за что попало, как утопающий за соломинку, она нащупала что-то рукой. Блэр отчаянно взмахнула этим.

— А-а!

Острый обломок доски полоснул мужчину по глазу.

— Мой… мой глаз!

Маленький флакон выпал из его руки и покатился по полу.

При виде капающей крови Блэр затрясло.

Но медлить было нельзя. Это был шанс сбежать.

Собрав нечеловеческие силы, Блэр оттолкнула мужчину и выбежала из хижины.

— А ну стой!

Пошатываясь, мужчина выбежал из хижины за Блэр. Перед ним было озеро, а рядом раскинулся густой лес.

За этот короткий миг Блэр исчезла.

— Твою ж мать…

Ругаясь сквозь зубы, мужчина огляделся. До прихода Уэсли нужно было снова её поймать и всё подстроить.

Лодки нет, к озеру она бы не пошла.

Мужчина покосился на озеро, и тут в лесу что-то зашуршало. Он бросился на звук.

Когда его шаги постепенно стихли, у него из-под ног, оттуда, где он только что стоял, вырвался сдерживаемый вздох.

— Ах…

Под небольшим обрывом, ведущим от того места к озеру, под огромным корнем дерева пряталась Блэр.

Блэр отняла руку, которой зажимала себе рот. Всё тело дрожало, ей не хватало воздуха.

Соберись. Нельзя здесь сдаваться.

Блэр поднялась на подкашивающихся ногах. И побежала в сторону, противоположную той, куда ушёл мужчина.

* * *

В хижине, из которой исчезли оба, остались лишь капли крови.

Заметив её, Хердин подошёл и коснулся крови рукой в перчатке. Кровь ещё не высохла. Глаза его похолодели.

Он быстро оглядел хижину.

Как это бывает в местах, куда давно не ступала нога человека, всё покрывал толстый слой пыли. А на ней остались два следа.

Один мужской, а другой — маленьких туфель на высоком каблуке.

Служанки носят низкую обувь, в которой удобно работать. Значит, высокие каблуки — у знатных дам и барышень.

Хердин растопырил пальцы, прикидывая размер следа от туфли.

Нога у хозяйки туфель была маленькой. Примерно такой, как он видел, когда держал Блэр за лодыжку в постели.

Там, где начинались следы, пыль была сметена, была кровь, а рядом валялся острый обломок доски — тоже в крови.

Если бы нападал мужчина, ему не нужно было бы такое нелепое оружие — он и голыми руками одолел бы такую хрупкую женщину.

Значит, обломок, скорее всего, пустила в ход женщина.

Удар достиг цели, женщина сбежала, а мужчина бросился за ней…

Восстанавливая картину происшедшего, Хердин мрачнел с каждой секундой.

Стоявший рядом Уэсли, на миг растерявшийся оттого, что всё пошло не по его плану, вскоре невозмутимо заговорил:

— Я точно слышал какие-то звуки… Видно, это был ветер…

Не дав ему договорить, Хердин схватил Уэсли за грудки и впечатал в стену.

Рыцари маркиза Болдуина, стоявшие за спиной Уэсли, разом выхватили мечи.

— Что вы себе позволяете!

В ответ рыцари Дельмарка тоже обнажили мечи. Обстановка, и без того натянутая, как тонкий лёд, накалилась до предела.

Но Хердин, который всё это затеял, похоже, не обращал на это внимания.

— Твоих рук дело?

Голос его был пропитан мраком зловещего леса. В глазах Хердина, когда он спрашивал, читались уверенность и явная жажда убийства.

Под этим напором Уэсли на миг дрогнул, но тут же нагло возразил:

— Ч-что вы такое говорите? Каких ещё моих рук?

— Когда раз за разом на войне смотришь смерти в глаза, появляется чутьё.

Если долго варишься там, где не разберёшь, кто враг, а кто свой, начинаешь отличать врагов от своих раньше, чем успеваешь подумать.

Война — это место, где, пока ты решаешь, на кого направить меч, чужой клинок уже у твоего горла.

— Моё чутьё говорит, что ты враг.

— …

— Можешь поручиться, что ты ни при чём?

Под холодным взглядом Хердина, уверенного в его вине, Уэсли сглотнул.

Но до сих пор он нигде не оставил доказательств, что за этим стоит он. И человек, которому он всё поручил, исчез.

Признаваться, когда нет ни одной улики, было бы глупо.

— Такое обращение — несправедливо! Я лишь хотел помочь вам с госпожой, ведь я и сам перед вами провинился.

Возражая, Уэсли встретил взгляд Хердина и запнулся. Эти глаза, казалось, видели его насквозь.

Звериный инстинкт, склоняющийся перед сильным, требовал отвести взгляд, но ему казалось, что этого делать нельзя.

Уэсли упрямо выдержал этот взгляд. Будто и правда ни в чём не виноват.

Какое-то время Хердин смотрел на него, а затем с холодным вздохом отшвырнул его, разжав руку.

Рыцарь маркиза Болдуина поспешно подхватил пошатнувшегося Уэсли.

Хердин шагнул к рыцарям маркиза Болдуина, всё ещё направлявшим на него мечи, и сказал:

— Уберите.

Под одним его взглядом, одним словом рыцари, оробев, отступили.

Выйдя из хижины, Хердин поднял голову к небу. Среди густых деревьев понемногу разливался закат.

Была ещё ранняя весна, и дни были недолгими. Когда солнце сядет, в горах резко похолодает. Не будет преувеличением сказать, что станет почти как зимой.

Ему вдруг вспомнилась жена.

Глупая женщина: со слабыми лёгкими, вечно кашляет, а из страха перед огнём живёт в холоде.

— Рыцари.

По одному его слову рыцари Дельмарка собрались. Снова садясь на коня, Хердин приказал:

— Искать. Как можно скорее.

Кого — можно было не спрашивать.

* * *

В лес ночь пришла раньше.

Кутаясь от пробиравшегося холода, Блэр оглядывалась.

Где я?

Её притащили сюда без сознания, так что дороги она не помнила.

Она шла наугад в сторону, противоположную той, куда ушёл мужчина, думая лишь о том, чтобы от него сбежать, но выхода из леса так и не увидела. С какого-то момента ей стало казаться, что она кружит на одном месте.

А лесная тьма тем временем опускалась и страшно давила на неё.

Блэр торопливо шла, чтобы убежать от темноты. Ей не хватало дыхания, ноги болели так, что, казалось, вот-вот раскрошатся, но ей чудилось, что, стоит остановиться, и лесная тьма её поглотит.

— Ха-а… Ха-а…

Сбившееся дыхание вырывалось белым паром. Тело начала бить дрожь.

Холодно…

Растирая медленно коченеющее тело, Блэр что-то заметила.

Хижина?

Такая же, как та, куда её притащил похититель, — одна из заброшенных хижин лесников, разбросанных по лесу.

Но и в эту хижину, похоже, давно никто не заходил: крышу и стены густо покрывал мох.

Вдалеке раздался вой дикого зверя.

Немного помедлив, Блэр вошла в хижину.

Как она и ожидала, людей тут давно не было. Лишь валялись как попало ржавая кастрюля и сломанный стул.

Блэр решила, что лучше остаться в хижине, чем блуждать по лесу.

На улице было слишком холодно, а из-за туфель, которые она так и не смогла снять, пятки были стёрты в кровь, и идти дальше было трудно.

Если подождать, кто-нибудь придёт за мной.

Меня ведь наверняка уже ищут.

Блэр обыскала хижину в надежде найти, чем укрыться. Когда её похитили, верхней одежды на ней не было, так что сейчас на ней были лишь тонкая нижняя юбка и весеннее платье.

Единственной полезной находкой оказалось одеяло, изъеденное дырами. Блэр за неимением лучшего закуталась в него и села в дальнем углу хижины, подальше от окна. И тут под ногой у неё что-то оказалось.

— Это же…

Под ней оказалась зажигалка. Внутри тихо плескалось — видно, ещё осталось немного масла.

В хижине был камин, были обломки деревянной мебели, годные на дрова, и, главное, в руке у неё была зажигалка. Но…

Огонь…

Самого главного — огня — развести она не могла. От одной мысли у неё перехватывало дыхание и темнело в глазах.

Блэр стиснула зажигалку дрожащими от холода руками.

Ту, которой не могла воспользоваться, — будто если её крепко сжать, станет теплее.

В меркнущем, словно мерцающем сознании вдруг всплыла одна ночь.

Уютная зимняя ночь, когда она впервые за долгое время уснула в тепле камина, и лицо мужчины, молча остававшегося рядом.

«Одна ты не уснёшь, если горит камин».

Невольно вспомнив этот голос, Блэр горько усмехнулась над собой.

Надо же, в такую минуту первым вспоминается именно он… От того, как жалко это выглядело, ей стало смешно.