Контент удален!

Сидя на троне, Иван смотрел на открывшуюся перед ним картину и думал:

Псих.

Хердин Дельмарк — псих.

Только законченный псих мог средь бела дня избить отпрыска знатного рода до полусмерти, превратив его вот в это, и притащить во дворец.

Как бы тяжела ни была вина, самовольная расправа над сыном знатного дома грозила перерасти во вражду между родами. Не мог Хердин этого не понимать.

Иначе говоря, раз он притащил сюда старшего сына рода в таком виде, значит, был готов и к вражде с Болдуинами.

Ладно ещё старший сын Болдуинов…

Иван посмотрел на Рейчел, которая стояла рядом с изувеченным Уэсли, побелев и оцепенев, и сдвинул брови.

Кто бы мог подумать, что Хердин притащит и Рейчел — двоюродную сестру Ивана, близкую родственницу императорской семьи.

Крепко прижав пальцами ноющий лоб, Иван ещё раз уточнил то, что недавно сказал Хердин:

— Значит, сын Болдуинов и Рейчел на этих охотничьих состязаниях хотели надругаться над Блэр и устроить скандал? А Блэр, убегая, заблудилась?

— Да. Всё, что вы услышали, ваше величество, верно.

Иван с явной досадой посмотрел на Уэсли и Рейчел.

Встретившись с ним взглядом, Уэсли заговорил:

— Е-его светлость говорит не совсем правду! Устроить скандал мы и правда хотели, но надругаться над ней на самом деле никто не собирался!

Вместо того чтобы возражать, Хердин показал Ивану маленький флакон и пергамент. Стоявший рядом главный камергер взял их и подал Ивану.

— Этот флакон был у похитителя, которого подкупил старший сын Болдуинов. Выяснилось, что купил его сам Уэсли Болдуин.

Прочитав на пергаменте, для чего служит это зелье, Иван поморщился. Уэсли с отчаянным видом принялся оправдываться:

— Я хотел им только припугнуть герцогиню! Клянусь, у меня и в мыслях не было по-настоящему её обесчестить.

Когда Уэсли пустился в объяснения, Рейчел, до сих пор молчавшая от страха, жалобно посмотрела на Ивана и заговорила:

— Я… я только одолжила денег, а на что он их потратит, правда не знала! Думала, он, как обычно, спустит их в карты.

Хердин, слушавший это, не оборачиваясь, холодно спросил:

— А как ты объяснишь свои ложные показания, будто моя похищенная жена скрылась с рыцарем, барышня?

От одной властности его голоса Рейчел бросило в дрожь.

Она беззвучно пошевелила губами, помедлила и стала оправдываться:

— Герцогиня меня обидела, и я с досады солгала, чтобы подорвать её репутацию. Но ко всему остальному я правда не причастна. Поверьте мне, ваше величество!

Уэсли фыркнул и вмешался:

— Ха! Вот так, значит, ты одна выйдешь сухой из воды?

— Не выкручиваюсь, а говорю правду!

Рейчел считала, что с ней обошлись несправедливо.

Когда просил денег, говорил, что сам обо всём позаботится, а в итоге провалил дело — и вот теперь она тоже здесь.

Уэсли, глядя на неё, ехидно ухмыльнулся:

— Обидели её, как же. Сама-то несла собачью чушь — мол, одолжи мне своего мужа.

Рейчел залилась густой краской.

— Не выдумывай!

— Ха! А кто тут сейчас врёт?

В конце концов оба повысили голос так, что, казалось, вот-вот вцепятся друг в друга. Похоже, они начисто забыли, где находятся и перед кем стоят.

Иван смотрел на них с безграничным презрением, сдерживая раздражение.

Вот олухи…

Раз уж затеяли — сделали бы чисто.

До сих пор, как в детстве, грызутся, кто виноват?

Если Хердин хотел ему досадить, то своего добился.

Голоса Уэсли и Рейчел становились всё громче, и Иван наконец заговорил:

— Довольно!

Только тогда Уэсли и Рейчел, будто облитые холодной водой, затихли.

С явной досадой на лице Иван спросил Хердина:

— И чего же хочет герцог?

— Прошу ваше величество лично судить их обоих и назначить им заслуженное наказание.

Иван покосился на двух жалких людей за спиной Хердина, но сурово наказывать их не собирался.

Ладно ещё Уэсли, но Рейчел — его двоюродная сестра, с которой он дружил с детства.

Эта девчонка Блэр с детства прикидывалась кроткой, а сама умела как-то исподтишка действовать людям на нервы. Наверное, потому и с Рейчел не поладила.

Но если проявить снисхождение к одной Рейчел, Болдуины заговорят о справедливости, так что лучше в меру припугнуть обоих и отпустить. Так ещё и перед маркизом Болдуином можно будет показать свою милость.

— Повелеваю: старшему сыну дома Болдуинов Уэсли и старшей дочери дома Селденов Рейчел — месяц домашнего ареста.

Услышав это решение, Хердин окаменел лицом.

Чтобы задобрить и его, Иван добавил:

— А дома Болдуинов и Селденов выплатят Дельмаркам, пострадавшим от вашей ребяческой выходки, соразмерное возмещение за моральный ущерб.

Но лицо Хердина не смягчилось.

— Возмутительно, конечно, что, не совладав с личной неприязнью, они сорвали императорское торжество, но, похоже, дело зашло куда дальше, чем они замышляли.

— Раз они этого не замышляли, вы сочли их вину лёгкой?

— Именно. В конце концов, Блэр цела и серьёзно не пострадала, так разве не выгоднее и Дельмаркам на этом закончить?

Выгода.

При слове «выгода» Хердин усмехнулся.

Иван ведь знает, каким скандалом это едва не обернулось для его сестры, какой опасности она едва избежала, — и всё равно подсчитывает какую-то жалкую выгоду?

Иван не забыл и о братской заботе о Блэр:

— Я ведь к тому, что если наказать родную кровь, у Блэр тоже будет неспокойно на душе.

— Вас это действительно устроит?

В холодных глазах Хердина, когда он это спрашивал, таился многозначительный намёк.

— Моя жена — прежде всего единственная сестра вашего величества и особа благородной императорской крови, а уже потом хозяйка Дельмарка.

— …

— Решение вашего величества по этому делу станет прецедентом: изменников, посмевших покуситься на члена императорской семьи, великодушно простили.

Только тогда Иван понял, к чему клонит Хердин.

— Если кто-нибудь попытается оскорбить ваше величество и причинить вам вред, вы и тогда сможете вынести такой же приговор, как сегодня?

На первый взгляд он будто бы радел о престиже императорской семьи и самого Ивана, но взгляд, которым Хердин смотрел на него, больше походил на угрозу.

Иван поморщился от такой дерзости, но вскоре в его глазах мелькнуло что-то странное.

Он заходит так далеко ради Блэр?

Ради нежеланной жены, которую должен бы винить и ненавидеть как дочь врага?

Похоже, дело принимало куда более занятный оборот, чем он думал.

— Поразмыслив, вижу, что поддался личным чувствам и вынес слишком мягкий приговор. Герцог прав. Изменников следует карать соразмерно.

С интересом поглядывая на Хердина, Иван охотно дал ему желаемый ответ.

— Хоть Рейчел мне и близка, она посмела покуситься на мою сестру, и оставить это без внимания я не могу.

На головы изменников, растерявшихся оттого, что всё вдруг перевернулось в одно мгновение, обрушился приговор императора.

— Уэсли Болдуин, Рейчел Селден. Вы оба приговариваетесь к вечному изгнанию.

* * *

Приняв ванну, Блэр вернулась в спальню вместе с Линой и Мелли.

Служанки помогли ей переодеться в ночную сорочку и усадили перед туалетным столиком.

Расчёсывая Блэр волосы, Лина вглядывалась в её лицо и осторожно спросила:

— Госпожа, сегодня вы не так устали?

— Да. Несколько дней как следует отоспалась — и теперь, кажется, правда всё хорошо.

Переохлаждение, к счастью, прошло без серьёзных последствий. Лина, которая плакала, твердя, что во всём виновата она, наконец успокоилась.

Но тело, видно, было измотано резкой переменой температуры, и Блэр несколько дней только и делала, что спала в полудрёме.

Хорошо хоть, я поправилась раньше, чем Лина снова начала сходить с ума от беспокойства.

Невзначай глянув в зеркало, Блэр заметила за спинами Лины и Мелли столик и, будто что-то вспомнив, сказала:

— Ах да, спасибо за маршмеллоу, которые вы оставляете, — я их с удовольствием ем. Но больше можно не носить.

— Маршмеллоу?

— Ну да. Вы же каждое утро оставляли их на столике.

Несколько дней назад, проснувшись поздно, Блэр увидела на столике вазочку с маршмеллоу. Решив, что это Лина или Мелли принесли ей угощение, она их съела.

Мягкие пухлые маршмеллоу с утра делали сладким даже её настроение.

А на следующий день, и на другой тоже на столике стояла тарелочка с маршмеллоу. Словно подарок.

Но Лина и Мелли переглянулись, словно слышали об этом впервые, и недоумённо склонили головы, а потом вспомнили маленькую пустую вазочку, остававшуюся на столике последние дни, и тихо ахнули.

— А, так это была тарелочка из-под маршмеллоу?

— Разве это не вы их оставляли?..

— Мы ведь не заходим в комнату, пока вы не позовёте. Мы думали, это вы их сами принесли.

Блэр округлила глаза.

Если не она сама, хозяйка комнаты, и не Лина с Мелли, то каждый день оставлять маршмеллоу мог лишь один человек.

— Сладких снов, госпожа.

Лина и Мелли, приготовив её ко сну, вышли, и в щель закрывающейся двери донёсся слабый бой часов, отбивавших десять.

Глядя на столик, где каждое утро стояла вазочка с маршмеллоу, Блэр думала о том единственном, кто мог её туда ставить.