Контент удален!

Одной рукой облокотившись на кровать, Аид ласкал Персефону, доставляя ей удовольствие. Персефона, зажатая между ним и кроватью, подняла голову и взмолилась:

— Мне так хорошо. Я люблю тебя.

Он осмелился поглотить губы той, что говорила о любви.

— Останься со мной, если правда любишь.

— Ты меня любишь?

— Эти слова — если тебе правда нужно их услышать, я скажу их миллион раз. Да, я люблю тебя.

Звериное возбуждение заняло место разума, от которого он сбежал. Это смущало его. Но он чувствовал нежность — от того, что эта девушка находилась в его руках.

Это была любовь. Он повторил:

— Я люблю тебя. Останься, и я сделаю для тебя всё, — будто одержимый, которому промыли мозги.

— Да, ещё, ещё, сильнее, ещё, сделай мне больно! Ах!

— Сделать больно? Почему ты постоянно говоришь о боли?

— Потому что это приятно.

— ...

— Я ненавижу чувствовать жалость. Я устала от того, что ты меня жалеешь.

Аид это уже слышал. Среди тех, кто входил в подземный мир, было много людей со странностями, и она одна из них. Аид приподнял всё тело и поднял подбородок. Та её выходка — свеча, робко горела рядом, будто подглядывая за ними.

— Ты хочешь сказать — как ты со мной тогда? — Он вспомнил, как она вылила горячий воск ему на грудь.

— Ах!

— Твои отвратительные привычки. — Аид, державший наполовину расплавленную свечу, поднял бёдра и наклонил её прямо над грудью Персефоны. Кап. Кап. Горячий воск потёк по её бледной груди.

— Ой! О-о-о, а-а-ах.

— Хорошая девочка.

— Ох... Горячо! Ой!

С выгнутой талией грудь Персефоны соблазнительно набухла. Всякий раз, когда её белое, стройное тело и узкая талия двигались из стороны в сторону, внутренние стенки, поглощавшие Аида, сжимались. Она задыхалась: «Больно, больно» — и добавляла: «Ещё, ещё».

Аид смотрел на её обнажённое, трепещущее тело, и дрожал от незнакомого возбуждения, которого никогда прежде не чувствовал. Её щёки горели, как огонь, а смоченные слюной соски затвердели, пока она бесконечно стонала. Прекрасная и чувственная, как шедевр художника, — на миг возбуждение забылось. Губы Персефоны, повторяя за Аидом, нарисовали тонкую дугу.

— Хорошо.

— ...

— Правда хорошо, Аид.

Слабое возбуждение внутри него пробудилось снова.

— Наяда.

— Я сказала, зови... меня Корой, а-ах!

Аид, затушив свечу и убрав её, прижался бёдрами. Когда он толкнулся внутрь и обратно, будто вытаскивая длину, её внутренние стенки ухватились за него, поглощая. Он отбросил все мысли, пока Персефона всхлипывала и стонала

— Ох! Ах! А-а-а!

Аид двигал бёдрами взад и вперёд. Персефона, задыхавшаяся и плакавшая каждый раз, когда он входил со всей силы, была так возбуждена, что начала ласкать свой бугорок. От этого зрелища у него перехватило дыхание — и Аид схватил её мягкие, круглые бёдра, раздвинул их и задвигался сильнее.

В отличие от прошлого раза, когда было сухо, из Персефоны хлынула прозрачная жидкость.

— Я люблю тебя, Аид.

— Ты меня любишь, да?

— Да, ах! Аид, я правда люблю тебя. С первого взгляда, всё в тебе... ах!

Аид, толкнувшийся со всей силы и крепко прижавший её талию, не смог сдержать смех. Эта проклятая девчонка правда его любила. В тот миг, когда он почувствовал прилив и шлёпнул её по ягодицам, стон Персефоны стал длиннее.

— А-а-ах...!

Всё её тело задёргалось и начало дрожать. А внутренние стенки безжалостно сжимали его. Жидкость, вытекавшая из неё, скатывалась до его основания.

Она достигла кульминации. Персефона закрыла глаза, её грудь подпрыгивала вверх и вниз. Её лоно сжималось вокруг него в судорогах — и это было по-настоящему.

Она снова вздрогнула, когда Аид поцеловал её в лоб и погладил её клитор.

— Глядя на тебя сейчас...

— А-ах... Ох, Аид, да...!

Лицо Персефоны стало красным, как свёкла. Она всё ещё была безумно мила, так что Аид обнял её крепче и согнул спину.

— Я тебя недооценил.

От них ещё долго раздавались шлёпающие звуки плоти, и как только Аид почувствовал напряжение в бёдрах, он остановился. Он вонзился глубже, и она взмолилась.

Жар от всего его тела схлынул, и на его месте осталась приятная усталость, полная томности.

— Как сильно ты меня хочешь, Аид?

Разговоры в постели? Если так, послушать не мешало. С нагим телом Персефоны, прижатым к нему, он был так погружён в удовольствие, что мог простить ей то, что она сделала.

— Настолько, что меня беспокоит твоя боль.

— Если так, ты мог бы простить что угодно?

— Простить?

— Что ты делаешь, когда кто-то злит тебя?

— Наказываю, — честно ответил Аид.

Подземный мир тоже различал, что правильно, а что нет. Суд входил в обязанности Аида — и хотя он не горел этим делом, он не пренебрегал ни обязанностями, ни правилами.

— Что бы ни случилось? Ты как-то их наказываешь? Даже если они ничего не сделали?

Аид заметил, что этот её вопрос прозвучал совсем не так, как прошлый — тот, которым она проверяла его мысли. Он посмотрел на неё сверху вниз — она выглядела неуютно, будто сделала что-то не то.

— Если преступление действительно совершено — это уже иной разговор. Почему ты спрашиваешь?