Онлайн чтение книги В тень Into the shadow
1 - 30

Сигарный дым, выпущенный вместе со вздохом, рассеялся в воздухе, словно туман над водой.

Теперь он мог понять, что чувствовала его мать, когда в столь юном возрасте ее выдали замуж за чужого человека, к которому у нее не было ни любви, ни привязанности, и заставили делить ложе с мужем, любившим другую женщину.

В своем намерении использовать Мейбел он ничем не отличался от своего отца.

От отвращения к самому себе у него свело желудок.

— Salaud (Ублюдок).

Было неясно, кому адресовано это ругательство — отцу или самому себе.

Затушив сигару в пепельнице, Карлайл заглянул в гостиную через окно. Его взгляд остановился на двери каюты Мейбел.

— Ха...

Видел ли он в Мейбел свою мать, или же в себе — своего отца?

Или и то, и другое.

На его губах появилась кривая усмешка.

В памяти живо всплыл интерьер первого класса парохода «Ла Савойя» (La Savoie). В те времена о приватных террасах не могло быть и речи.

Карлайл снова перевел взгляд на чернильно-черный океан. Если бы тогда существовала такая терраса — стало бы это трагедией или благословением?

Иногда он жалел о том, что ходил за матерью по пятам, словно надзиратель, боясь, что она бросится в море.

***

Этель Гертруде Ланкастер было всего восемнадцать, она только дебютировала в свете, когда вышла замуж за графа Этьена Филиппа де Шатильон-Вильер.

Такова была воля ее отца, Дугласа Ланкастера, человека, сотканного из амбиций.

Дуглас родился от связи портового грузчика в Саванне, штат Джорджия, и прачки из семьи французских землевладельцев-креолов (Creole). Южане называли таких, как они, «белым мусором».

Лет с шести-семи Дуглас хвостиком ходил за отцом, выполняя мелкие поручения в порту. Он был сообразителен, хорошо считал и схватывал всё на лету.

Набравшись от карибских моряков грубого французского диалекта — патуа (Patois), в пятнадцать лет он устроился помощником на склад компании, занимавшейся комиссионной продажей хлопка.

Темно-синие глаза, точеный нос, рост в шесть футов и крепкое телосложение, закаленное портовой работой, — Дуглас был не только прилежным, но и хватким работником.

Завоевав полное доверие босса, он использовал свою привлекательную внешность как оружие и соблазнил его дочь Эдну. Забеременевшая Эдна стала его билетом в брак, и Дуглас наконец осуществил свою мечту о повышении социального статуса.

Однако для него стало шоком то, что его тесть, который казался ему небожителем, среди высокомерной и консервативной элиты Саванны презрительно именовался «нуворишем» (Nouveau Riche) и подвергался остракизму.

Накануне Гражданской войны тесть скончался. Наконец-то Дуглас унаследовал компанию и занял столь желанное кресло «босса».

Во время войны он сколотил огромное состояние, прорывая блокаду для экспорта хлопка и занимаясь контрабандой товаров первой необходимости. Вскоре Дуглас Ланкастер стал самым богатым человеком в разоренной войной Саванне.

И именно по этой причине его стали отвергать еще сильнее.

Побывав по делам в Нью-Йорке, он решил оставить позади удушающую зацикленность Саванны на происхождении и переехать в город янки, где деньги были главным мерилом статуса.

Перевезя всю семью в Нью-Йорк, Дуглас основал судоходно-торговую компанию «Ланкастер Шиппинг энд Трейдинг». Компания росла как на дрожжах, и вскоре он встал в один ряд с нью-йоркскими миллионерами.

Но и снобизм нью-йоркского высшего света оказался не менее суровым.

— Вульгарные янки, которых в Саванне пустили бы разве что через черный ход в дом бедняков за пределами площадей.

Каждый раз, когда им пренебрегали, Дуглас повторял это как заезженную пластинку. При этом он делал вид, что не замечает того факта, что и сам никогда не переступал порог парадного входа ни в один из особняков элиты Саванны.

Тем временем он замечал, как другие нувориши в похожем положении выдают своих дочерей за европейских аристократов и проникают в высшее общество.

Это был своего рода входной билет в высший свет, который можно было купить за деньги.

Отвергнув английских аристократов, которых предпочитало большинство из-за языковой и культурной близости, Дуглас остановил свой выбор на французском дворянине. В этом выборе отразилось его давнее, скрытое восхищение элегантной и утонченной культурой креольских землевладельцев Саванны.

С неукротимым напором он организовал брак своей единственной дочери Этель.

Тем временем тридцатидвухлетний граф Этьен Филипп де Шатильон-Вильер находился на грани банкротства.

Из-за долгов, накопившихся в результате небрежного управления винодельнями его предшественниками и неудачных инвестиций, он оказался в шаге от продажи родового поместья.

Однако у Этьена была любимая любовница, которая фактически играла роль его жены. Это была бывшая горничная из поместья, с которой они вместе выросли.

Этьену предстояло сделать выбор. Он не мог сохранить и поместье с титулом, и свою любовь с гордостью одновременно.

После долгих раздумий он согласился на предложение американского магната.

Дуглас с радостью выплатил колоссальное приданое в обмен на брак дочери с французским аристократом. И, наконец, под статусом «отца графини» он триумфально вошел в нью-йоркское высшее общество.

Это было проявлением его застарелого комплекса неполноценности и одновременно моментом исполнения мечты всей его жизни.

Однако для Этель, наивной и гордой единственной дочери, которую всю жизнь баловали и берегли от любых бед благодаря отцовским деньгам, это стало началом трагедии.

***

Этель часто жаловалась Карлайлу, цепляясь за него:

— Я лучше бы умерла, чем вышла замуж за твоего отца. Он намного старше меня, и нам совершенно не о чем поговорить. На пароходе по пути в Гавр я несколько раз пыталась броситься за борт. Но каждый раз меня останавливали. Я проклинаю тех, кто меня спас. Если бы они просто оставили меня в покое, до такого бы не дошло.

Этель с мрачным лицом обвиняла отца, а затем, захлебываясь эмоциями, заливалась слезами.

Каждый раз в такие моменты Карлайл не знал, что делать, испытывая растерянность и странное чувство вины.

Каждый февраль семья Шатильон-Вильер проводила зиму на своей вилле в Эз (Èze), деревне на скалах Лазурного Берега (Côte d’Azur) на юге Франции.

С наступлением весны они присоединялись к разгару светского сезона в Париже. А в июне переезжали на курорт в Довиль (Deauville), небольшой городок в Нормандии, и оставались там до августа.

— Карлайл, умоляю, скажи отцу, чтобы мы остались здесь подольше. Ты же знаешь, он меня не слушает. Я не хочу ехать в поместье. Это место... оно просто ужасно.

Отец всегда рвался вернуться в поместье еще до наступления осени, а мать всеми силами пыталась этого избежать.

— Твой отец хочет вернуться к этой женщине. К той, что, будучи жалкой служанкой, заняла флигель и на каждом шагу смеется надо мной.

Тогда Карлайл еще не до конца понимал смысл ее слов. Он лишь смутно догадывался, что мать недолюбливает поместье из-за одной служанки, которая была подозрительно близка с отцом.

Но самому ему в поместье нравилось.

Поднявшись на шпиль замка Шато-де-Вильер, возвышающегося на холме в Шатильон-сюр-Марн (Châtillon-sur-Marne), можно было охватить взглядом бескрайние виноградники, раскинувшиеся вдоль реки Марны, и небольшую деревушку.

Он носился по открытым полям на лошади и играл в прятки со слугами в замке.

У Карлайла не было причин не любить это место.

Подрастая, он начал замечать, что слуги в поместье относятся к его матери как-то странно. Они открыто насмехались над французским акцентом Этель, а между собой пренебрежительно называли ее «американкой». Однако он еще не понимал, что именно молчаливое попустительство отца поощряло их дерзость.

Когда конфликты между Этель и Этьеном затягивались, Дуглас Ланкастер лично приезжал во Францию, чтобы стать посредником. В каждый свой приезд он всучал зятю огромные суммы денег с просьбой позаботиться о его единственной дочери.

На эти деньги Этьен отремонтировал поместье, построил новую виллу в Эзе и купил роскошную квартиру в Париже для своей любовницы.

Карлайл любил деда.

Дуглас одевался слишком вычурно, а его французский был грубым, под стать марсельским портовым грузчикам.

Но каждый раз, приезжая во Францию, он привозил с собой полные руки редких игрушек. И обращался к маленькому внуку исключительно почтительно — «господин барон Рошуре». Он смотрел на него с нежностью и гордостью, улыбаясь так, словно владел всем миром.

У Этьена, помимо его основного титула графа де Шатильон-Вильер, был еще один, второстепенный титул барона, передававшийся в семье из поколения в поколение.

Одним из условий, выдвинутых Дугласом при переговорах о приданом, было присвоение этого второстепенного титула законному старшему сыну Этель.

И хотя это была лишь номинальная почесть, по сути, Дуглас купил титул за деньги и подарил его своему внуку.