Онлайн чтение книги В тень Into the shadow
1 - 34

Этель устроилась гувернанткой и преподавательницей французского к детям из богатой купеческой семьи. Это были типичные нувориши, не имевшие никаких связей с высшим светом.

Не желая раскрывать свое истинное положение, она взяла псевдоним Гертруда Джексон — сочетание своего второго имени и девичьей фамилии бабушки по материнской линии.

Карлайл пошел в местную среднюю школу.

Их квартира, расположенная между Ирвинг-Плейс и Третьей авеню, находилась на тонкой грани между районами среднего класса и трущобами.

К северо-западу от Ирвинг-Плейс жили «белые воротнички» среднего класса, а к юго-востоку от Третьей авеню раскинулись трущобы «Газового квартала» с тянущимися рядами резервуаров для угольного газа.

Даже в школе эти два сословия не смешивались. Дети из трущоб то и дело лезли в драку.

Немецкие и ирландские дети держали власть и диктовали свои порядки, ожесточенно стыкаясь с быстро растущим числом итальянцев и евреев.

Карлайл, не принадлежавший ни к одной из групп, считался белой вороной.

Он был одет чище и богаче всех в классе, а по оценкам намного опережал сверстников.

Узнав, что он владеет французским и латынью, учителя предложили перевести его через класс. Он оказался среди мальчишек на год-два старше, но благодаря крепкому телосложению избежал травли.

Преимуществом юного возраста были забывчивость и способность к адаптации.

Спустя год жизни в Нью-Йорке Франция казалась потускневшим сном. Порой он даже не мог сразу вспомнить знакомые французские слова.

Следы той жизни, где всю грязную работу выполняли слуги, а он наслаждался лишь лучшим, сохранились только в его прямой осанке, манере речи и безупречном поведении за столом.

Крошечное жалованье Этель почти целиком уходило на квартплату, а на жизнь они тратили деньги с продажи драгоценностей и ценных вещей. Жизнь была несравнима с прежней, но позволяла сохранять хотя бы остатки гордости.

К одиннадцати годам Карлайл почти догнал Этель в росте. У привезенной из Франции одежды пришлось выпустить все швы и подгибы до самого предела. Но вот туфли носить стало совершенно невозможно.

В конце летних каникул Этель, собравшись с духом, купила ему крепкие кожаные ботинки. Они были огромными, почти как у взрослого мужчины, но если надеть несколько пар носков и туго затянуть шнурки, ходить было можно.

По пути домой Этель взволнованным голосом указала на тележку с «Хоки-поки» (Hokey Pokey — мороженое, продававшееся с лотков) перед Юнион-сквер.

— Карлайл, купить тебе хоки-поки?

Это сладкое мороженое в форме кирпичика, завернутое в вощеную бумагу, Этель любила даже больше, чем Карлайл. Не дожидаясь ответа, она, словно завороженная, направилась к тележке.

Стоял знойный день, и им как раз очень хотелось пить.

— Порция хоки-поки — один пенни, а новый рожок с мороженым — всего два пенни! Molto delizioso (Очень вкусно)!

Во всё горло кричал продавец-итальянец, мешая английский с итальянским.

Тем летом огромную популярность обрел новый вид мороженого — шарики клали в свернутый рожком вафельный конус. В подтверждение этого тележку облепила толпа детей, с хрустом уплетавших рожки.

— Ах... Так вот он какой, этот «рог изобилия» (Cornucopia)!

Этель назвала рожок с мороженым этим возвышенным словом.

Карлайл искоса посмотрел на нее. Было видно: ей хочется попробовать, но цена кусается. Из хорошего и дешевого она всегда выбирала хорошее.

— Мама, может, купим один рожок и съедим напополам?

— ...Давай?

Этель улыбалась, счастливая, как ребенок, и Карлайл ел мороженое вместе с ней.

— Твой дедушка строго-настрого запрещал мне есть мороженое у уличных торговцев.

Она впервые за очень долгое время вспоминала детство с улыбкой.

— Почему?

— В те времена это называлось «пенни-лик» (Penny Lick): за один пенни давали шарик мороженого в маленьком стеклянном стаканчике. Ты всё слизывал, возвращал стаканчик, его наспех споласкивали в ведре с водой и давали следующему покупателю. Наверное, поэтому каждый раз после мороженого у меня болел живот.

— Фу...

Брезгливый Карлайл сильно поморщился, и Этель, звонко рассмеявшись, взъерошила ему волосы.

— Знаешь, когда ты так хмуришься, ты вылитый дедушка.

— Я?

По дороге домой Этель рассказала ему историю успеха деда: как из презираемого в Саванне «белого мусора» он пробился на вершину в Нью-Йорке.

Для Карлайла, считавшего Дугласа просто богатым бизнесменом, это было весьма увлекательно.

— Я дочь того самого Дугласа Ланкастера... Значит, и я смогу всё выдержать. И ты, так похожий на него, со мной.

Поднявшись по узкой, крутой лестнице на четвертый этаж, они с недоумением переглянулись: дверь их квартиры была распахнута настежь.

— Разве я забыла запереть дверь?

— ...Не может быть.

Лицо Этель мгновенно побледнело. Она бросилась внутрь. Карлайл поспешил за ней, и только тогда заметил, что дверной замок наполовину вырван с корнем.

Внутри царил разгром. Немногочисленные пожитки были разбросаны, а маленький кувшин, где они обычно хранили наличные на расходы, разбит вдребезги.

Пошатываясь, Этель пошла в свою комнату.

Карлайл знал, где мать прячет основные сбережения. Его сердце ухнуло вниз.

Помня о массовых банкротствах банков в 1893 году, погубивших многие знатные семьи, Этель не доверяла банкам. Оставшиеся наличные она прятала под матрасом, доставая понемногу.

Увидев перевернутый, наполовину сползший на пол матрас, Карлайл замер как вкопанный.

— Всхлип... Этого не может быть. Куда уж хуже. Где, в какой момент моя жизнь пошла под откос...

Этель осела на дощатый пол. Забыв даже о присутствии сына, она зарыдала в голос, как маленький ребенок.

Карлайл опустился рядом на колени и обнял ее за плечи. Она приникла к сыну, сотрясаясь от рыданий.

То, что Этель оказалась не такой уж большой, каким он ее себе представлял, стало для него шоком. Ее плечи, вздрагивающие от горя, были такими маленькими и худыми, что ему вдруг стало страшно.

Мать, которая еще несколько месяцев назад казалась ему взрослой, недосягаемой величиной, теперь выглядела слабее него, одиннадцатилетнего мальчика.

Сквозь сладость во рту проступила желчь. Мимолетное счастье растаяло на языке, словно мороженое, оставив после себя лишь горькое послевкусие.

У мальчика, оказавшегося в столь критической ситуации, не оставалось иного выхода, кроме как повзрослеть в один день.

Долгий, мучительный процесс взросления и осознания того, что родители — всего лишь несовершенные люди, порой совершающие роковые ошибки, ему пришлось перепрыгнуть, пропустив все этапы.

— ...Всё хорошо, мама. Не волнуйся. С этого дня я тоже буду зарабатывать деньги.

***

Всё чаще им приходилось засыпать в холоде и голоде. И каждый раз в ушах Карлайла звучал голос Ады:

«Нам будет холодно, голодно и мы станем жалкими».

После долгих раздумий Карлайл спросил Этель:

— Мама, может, нам переехать? Говорят, если пройти квартал-другой на восток от Третьей авеню, квартплата будет вдвое меньше. В нашем положении две комнаты нам ни к че...

— Карлайл, нет. Там слишком опасно.

Этель, отдававшая свою еду растущему сыну и иссохшая, как ветка, ответила категорическим отказом. Третья авеню, казалось, стала ее последним психологическим рубежом, который она не могла пересечь.

После школы Карлайл бродил по району, наблюдая, чем зарабатывают другие дети.

По словам одноклассников, лучшими считались места «кэш-боев» (посыльных) в универмагах или мальчиков на побегушках в офисах.

За них стабильно платили два-три доллара в неделю, да и работать можно было в помещении. За эти места шла жесткая конкуренция, и поскольку никто добровольно не увольнялся, шансов туда попасть почти не было.

Следом шли курьеры, развозившие документы или телеграммы на велосипедах. Но для этой работы велосипед был обязателен.

Карлайл решил поработать разносчиком газет, пока не накопит на велосипед. Он купил порцию «хоки-поки» однокласснику-газетчику и выведал у него всю необходимую информацию.