1 - 41
Взгляд Тхэ Гона ненадолго задержался на Хи Ване.
— В ту минуту, как выйдете отсюда, забудьте всё, о чём здесь говорили.
— Что?..
— Соглашение о неразглашении.
Слова были короткие и чёткие.
— А, да. Подписал.
Не дослушав ответа Хи Вана до конца…
Тхэ Гон взял Гаон за запястье и вывел из лаборатории.
Тхэ Гон привёл Гаон в свой кабинет.
Гаон подумала было, что это из-за «кохлеарного импланта», но ради этого вовсе незачем было идти в компанию. Об этом вполне можно было поговорить и дома, в Тэчхидоне.
Разве что, конечно, из-за занятости Тхэ Гона увидеть его лицо было непросто.
Усадив Гаон на диван, Тхэ Гон молча подошёл к чайному столику.
Заварил чай в пакетике и поставил чашку перед Гаон.
Ни жеста, ни слова «пей» не было.
Тхэ Гон первым поднёс к губам свою чашку.
Увидев это, Гаон тоже обхватила чашку обеими руками и осторожно пригубила.
«Это я виновата, Тхэ Гон-а».
Так Хё Джин начала, едва Тхэ Гон ответил на звонок.
С того дня, когда Ё Джин устроила выходку против Гаон, прошло два дня, прежде чем Хё Джин позвонила.
«Я и сама не думала, что дойдёт до такого. Когда вы женились, сестра ведь ничего особенного не говорила. А тут… В общем, прости, Тхэ Гон-а. Не удержала язык за зубами. А как там Гаон?»
«Что сказала мать?»
На вопрос Тхэ Гона Хё Джин сперва тихо вздохнула.
Одного этого Тхэ Гону хватило, чтобы догадаться.
Ведь и в детстве, ссорясь с отцом Со Ён Хуном, Ё Джин выбирала именно те слова, от которых собеседнику было унизительнее всего.
«Скажу только тебе: сестре, похоже, до ужаса противно увечье Гаон. Честно говоря, в тот день я не передавала Гаон её слов. Я только показала жестами, чтобы она поняла: со временем всё наладится. Конечно, я знаю, что Гаон не поверила в это буквально. В тот день сестра такое устроила, что, даже не слыша, как этого не понять».
Ещё раз вздохнув, Хё Джин продолжила:
«Как мне теперь смотреть Гаон в глаза? Стыдно».
На этом разговор с Хё Джин закончился.
Когда он объявил, что берёт Гаон в жёны, в расчёты Тхэ Гона не входило, что злоба Ё Джин дойдёт до такого.
С самого его рождения между родителями не было лада.
В школьные годы из-за их раздельной жизни он жил в янпхёнской усадьбе, а подросши, уехал в Америку и провёл там десять лет.
Тхэ Гон считал, что у родителей нет ни повода, ни права вмешиваться в его жизнь.
Тук, тук.
Раздался глухой стук.
Тхэ Гон, ушедший в мысли, повернулся на звук.
Гаон, выпившая половину чая, смотрела на него и спрашивала глазами.
«Зачем вы привели меня сюда?»
Тхэ Гон тоже поставил чашку на столик и написал в блокноте.
«С завтрашнего дня три дня в командировке».
Дописав, Тхэ Гон не сразу положил ручку.
Кончик ручки едва заметно подрагивал, будто он не дописал чего-то.
«То, что было в кафе с матерью, забудь. Впредь такого не будет».
Только тогда ручка выпала у него из руки на столик.
Гаон внимательно читала блокнот.
Не столько потому, что важно содержание, сколько как человек, который хочет вобрать в себя его почерк.
— Да.
Гаон приложила палец к виску, показав жест «поняла».
Тхэ Гон в упор смотрел на Гаон, которая ответила неожиданно светло.
Гаон посмотрела на него взглядом «что такое?», и Тхэ Гон положил руку на грудь и спросил:
— Ты не обиделась?
Прочитав его жест и губы, Гаон ненадолго задумалась.
— Понять. Стараться.
От её жеста «стараюсь понять» у Тхэ Гона со свистом вырвался выдох.
Не столько оттого, что жена молодец, сколько оттого, что она уж слишком наивна.
Теперь Гаон спросила его жестами:
— Командировка. Куда?
— В Америку, — ответил Тхэ Гон дактилем.
А потом снова взял ручку и написал в блокноте:
«Если одной будет неуютно, поживи в янпхёнской усадьбе. Или позови тётушку Чон Сун».
Прочитав, Гаон быстро замотала головой.
— Одна справлюсь. Работа. Дома только спать.
Она хотела сказать, что почти всё время проводит на работе, а дома только спит.
В этом жесте отчего-то была колкость, и брови Тхэ Гона слегка дрогнули.
Ведь это он сам почти всё время проводил вне дома и превратил тэчхидонскую квартиру в место, куда заходят только переночевать.
Тхэ Гон смотрел, как Гаон допивает чай, и спросил жестами:
— Как работа?
— Хорошо. — Гаон ответила без малейшей заминки.
Надо же, до чего нелепо разошлось общение, — поцокал про себя языком Тхэ Гон.
Он подтянул блокнот и задвигал ручкой.
«В работе лаборатории нет трудностей? Какова полнота сбора данных по новому проекту? Новичок в лаборатории нормальный? Нагрузку удаётся распределять?»
Гаон неторопливо прочла его записку.
Дочитав, она было склонила голову набок, потом взяла ручку и аккуратно вывела под его строчками:
«Когда трудно, начальник Чхве всегда помогает. По новому проекту прежде всего секретность, поэтому полноту сбора знает только начальник Чхве. Я лишь собираю и анализирую данные. Нового сотрудника зовут Ким Хи Ван, он по-своему занятный и старается учиться, мне это нравится. Распределение нагрузки не в моей власти. Собираюсь обсудить это с начальником Чхве в дальнейшем».
Прочитав написанное Гаон, Тхэ Гон почувствовал, как внутри исподволь поднимается жар.
Как это назвать — «жаром» или «клокотанием»?
Точно определить он не мог, но приятным это чувство точно не было.
Разумеется, со стороны Гаон вопросы Тхэ Гона касались работы, и она ответила по работе.
И всё же было ясно одно: поднимающееся сейчас чувство не из приятных.
— Новичок Ким Хи Ван.
Губ его она, видно, не прочла: Гаон смотрела на него ясными глазами.
— Чем он занятный? — спросил Тхэ Гон вслух и жестами разом.
И на этот раз Гаон только моргала и смотрела на него.
— Свихнуться можно.
Тхэ Гон тихо обронил это, глядя на Гаон, которая не понимала смысла.
Но эти-то губы она, видно, прочла: Гаон торопливо показала жест извинения.
— Простите. Я не поняла. Напишите, пожалуйста.
— Это неважно.
Бросив это, Тхэ Гон поднялся.
И тут Гаон схватила его за руку.
— Хубэ Ким Хи Ван человек светлый. Жестовый язык он выучил из-за девушки. Он сказал, что его девушка тоже не слышит, как я. Честно говоря, я поразилась. Оттого, что появился коллега, с которым можно работать, не чувствуя языкового барьера. Поэтому мне и хочется учить его лучше. Отчего-то я ему благодарна.
Гаон, сказавшая, что не поняла, как ни странно, показала жестами так, будто прекрасно уловила смысл его слов.
Тхэ Гон ещё раз оторопело посмотрел на неё и снова сел на диван.
Ответ был неожиданный.
Особенно на словах «языковой барьер» Тхэ Гон хоть немного, но прочитал ту тягость общения, которую чувствовала Гаон.
— И всё же не учи его слишком многому.
От его жеста глаза Гаон слегка расширились.
Это был взгляд и лицо, будто спрашивающие о причине.
Тхэ Гон взял ручку.
Взгляд Гаон сам собой последовал за ручкой вниз, к блокноту.
«Дело в секретности. С новичком по срочному договору держи черту».
Слово «черту» Тхэ Гон несколько раз обвёл кружком.
Гаон смотрела на эту запертую в круг надпись и только догадывалась, что в одном слове заключено многое.
Ей хотелось расспросить обо всём по порядку, но она сдержалась.
Ей было неловко удерживать занятого Тхэ Гона и, как ребёнку, просить объяснить всё по пунктам.
Ведь чутьё на такие вещи, считала она, надо растить в себе самой, не занимая чужих рук.
Гаон кивнула, показывая, что согласна.
Чашка показала дно.
На этот раз Гаон первой сказала, что ей пора в лабораторию, и поднялась.
Тхэ Гон проводил вставшую Гаон глазами.
И в тот же миг в его зрачках будто мелькнула вспышка.
Ведь Гаон, освещённая падавшим в окно солнцем, была непривычно красива.
И тут, как дежавю, всплыла наложившаяся картина.
Маленькая Гаон, с потрёпанной куклой под мышкой, тянущаяся поймать рассыпающиеся струи.
Но чувство Тхэ Гона было не тем, что тогда.
Если в детстве грудь ему заполняли простые любопытство и интерес, то теперь всё иначе.
Теперь грудь Тхэ Гона, смотревшего на Гаон, заполнялась совсем другим.
Блестящие глаза, влажные губы, грудь не большая и не маленькая, а ровно такая, как надо, и талия, которая, кажется, целиком уместится в обхвате одной руки.
С губ Тхэ Гона сам собой сорвался тягучий низкий вздох.
Низ тела разгорелся, будто в нём занялось пламя.
Нагрянувшее без предупреждения желание грубо тряхнуло Тхэ Гона в самой его середине.
