От неожиданной выходки Гаон бровь Тхэ Гона косо поползла вверх.
Не столько с неудовольствием, сколько с лёгкой оторопью.
Гаон перехватила его телефон и быстро набрала, касаясь экрана.
«Я работаю в аналитической лаборатории. Там почти нет общения с сотрудниками. То есть в таком месте, где и видеться ни с кем не приходится, и разговаривать не о чем».
Теперь уже Гаон развернула экран к его лицу.
Что она не ошибается, Тхэ Гон и сам знал. Ведь устроил Гаон именно в такое место его покойный отец, Со Ён Хун. Точнее говоря, стало это возможно потому, что попросила бабушка из Янпхёна, Квак Пок Ча.
«Я хочу работать. Не хочу жить, ничего не делая».
В набранных Гаон словах сквозила отчаянная мольба.
Что ей противно становиться человеком, ни на что не годным, — оттого, что не слышит, оттого, что не говорит.
Противно чувствовать себя такой.
За неё сказали глаза, лицо и дрожащие губы.
Тук, тук.
Раздался стук, и следом послышался голос тётушки Чон Сун.
— Я всё накрыла. Кушать надо.
Тхэ Гон повернул голову к двери спальни и ответил:
— Сейчас выйдем.
— Скорей, суп совсем простынет.
Голос тётушки Чон Сун звучал тепло — точно так же, как когда-то в Янпхёне она говорила с маленькими Тхэ Гоном и Гаон.
Тхэ Гон забрал свой телефон из рук Гаон и сказал:
— Пока на сегодня закончим.
Подхватив пиджак, Тхэ Гон первым вышел из гардеробной. Когда он скрылся из виду, Гаон шумно выдохнула. Плечи у неё дёрнулись — будто вместе с дыханием она выпускала наружу переполнявшее её напряжение.
Гаон на своей шкуре знала, каким огромным изъяном оказывается то, что ты не слышишь и не говоришь.
Красива ты или нет, хорошо ли учишься, есть у тебя способности или нет — само по себе то, что ты не как все, было в её жизни огромной раной и шрамом, которого не скрыть.
С годами рана становилась больше и глубже и превратилась в отчётливое клеймо на всей её жизни.
В детстве она думала, что все, как и она, не слышат. Считала, что губы шевелятся, но к «речи» это отношения не имеет. До того, как узнала Тхэ Гона, до того, как он научил её писать её имя.
Как и теперь, Тхэ Гон и тогда был для Гаон человеком огромным. На него всегда приходилось смотреть снизу вверх, к нему нельзя было подойти — оставалось ждать, пока подойдёт он. Оттого и детскому сердцу было томительно и горько.
До «Фикс Био» Гаон устраивалась в несколько компаний по особой квоте для людей с инвалидностью. Её принимали — но до работы в итоге так и не допускали. Ответ был один: ждите. Тягучее ожидание без всякого срока топило её всё глубже.
Мучительно было оттого, что общество будто доказывало ей: она и правда человек ни на что не годный.
Она искала где придётся простую подённую работу. Отец, Хён Соп, говорил, что работать необязательно, но Гаон приходилось думать о будущем. Ведь отец не сможет заботиться о ней вечно.
Как-то раз, по подсказке тётушки Чон Сун, она отработала подёнщину на заводе, получила дневную плату и вернулась в янпхёнскую усадьбу. Как всегда, вошла через заднюю дверь. Ведь парадные ворота — только для семьи госпожи Квак Пок Ча.
Маленький дом позади усадьбы — там она жила с отцом, Хён Сопом. И тут в небе взорвался фейерверк.
Огни разлетались во все стороны так красиво, что она застыла, не в силах отвести взгляд.
Тук.
Кто-то тронул её за плечо, и Гаон испуганно вздрогнула.
«Тхэ Гон приехал. Друзей из Америки привёз».
Это была тётушка Чон Сун. Приехал на каникулы, добавила она.
Достав из фартука бумажку, Чон Сун написала ещё.
«Во дворе барбекю устроили».
И снова разлетающиеся в стороны огни.
Видно, треск хлопушек оглушал: тётушка Чон Сун зажала уши и поморщилась.
Гаон мягко выставила большой палец и подняла его вверх.
— А отец?
«Раз ищо не приехал, знать, задержица. Давно презедентова сына не видал, так скоро не спуститца».
Гаон слегка сдвинула брови, разбирая нацарапанную Чон Сун записку. Приходилось расшифровывать ещё и опечатки.
«Презедентов сын» означало президента Со Ён Хуна.
Гаон кивнула: поняла.
Чон Сун помахала рукой — иди, мол, отдыхай.
А в тот день Хён Соп прислал Гаон сообщение, что, похоже, заночует в Сеуле. Гаон ответила, что поняла, и, машинально посмотрев в окно, увидела, как разом распускается фейерверк.
Будто её потянуло, она вышла из домика и пошла туда, откуда взлетали огненные стрелы, но остановилась.
Люди с бутылками, качающиеся из стороны в сторону. Были и светловолосые иностранцы, и черноволосые азиаты. Они перемешались между собой. Чокались бутылками, хватали друг друга, повисали друг на друге. Кажется, они размашисто дёргались и что-то выкрикивали, но для Гаон это было кино с выключенным звуком.
Только вот Гаон бессознательно искала. Есть ли среди них Тхэ Гон.
А его не было.
По крайней мере, глазами Гаон в этой толпе Тхэ Гона было не найти. Но в тот самый миг, когда она решила, что его нет, — нашла. Вернее, увидела.
Полулёжа в мягком кресле, с сигаретой в руке, он созерцательно смотрел на веселящихся. Когда он приподнялся, чтобы взять с земли бутылку, то заметил смотревшую на него Гаон.
Хмык.
Тхэ Гон приподнял уголок губ — мол, ничего особенного — и дал понять, что узнал её.
В ту минуту на Гаон разом навалились стыд, неловкость и смешанное с напряжением изумление. Она попятилась, чтобы уйти из его поля зрения, но он резко поднялся и широким шагом двинулся к ней.
Те, кто вяло пил и танцевал, замерли и уставились на Тхэ Гона. Кто-то, видно, крикнул — на ходу он обернулся и ответил. Для Гаон, разумеется, это была тишина.
Тхэ Гон приближался быстрее, чем Гаон успевала пятиться.
Расстояние между ними сузилось до одного шага.
Тхэ Гон в упор смотрел на неё сверху вниз. Взгляд был без всякого умысла. С таким лицом, будто он подошёл просто потому, что увидел её, что она попалась ему на глаза.
— Тоже погуляешь?
Глаза у Гаон расширились.
Не оттого, что она разобрала его слова, — поразило само то, что он к ней обратился.
Тхэ Гон взял её руку и раскрыл ладонь. Гаон следила за его пальцем, выводящим буквы на ладони, сосредоточенно, как наблюдатель.
Дори-дори 1.
1 Дори-дори — детская корейская присказка-игра, при которой малыша учат мотать головой из стороны в сторону; здесь означает отказ.
Гаон замотала головой и торопливо выдернула руку.
— Who’s this cutie? 2
2 «Кто эта милашка?» (англ.)
Неизвестно откуда взявшийся блондин ухватил Тхэ Гона за плечо и ткнул в сторону Гаон рукой с бутылкой.
Глаза у него были мутные, размытые алкоголем, но в голосе отчётливо слышался вполне определённый смысл.
— Cutie pie! 3
3 «Милашка!» (англ.)
Вместе со словами блондин потянулся к Гаон.
В тот же миг Тхэ Гон перехватил его запястье и медленно опустил. Движение вышло неспешным, но на обнажившейся руке и на тыльной стороне ладони вздулись толстые жилы.
Бутылка выпала из руки блондина на землю, и он поморщился, будто от боли в запястье.
— Shut up. 4
4 «Замолчи» (англ.)
Смотрел он при этом на Гаон, а говорил блондину.
Она не слышала, но догадаться, что происходящее хоть как-то связано с ней, могла.
Скорее, надо отсюда уходить.
В голове у Гаон зажглась тревожная лампочка. Она заставила замершие было ноги двигаться быстрее.
Спряталась — укрылась от глаз Тхэ Гона.
Должно быть, Тхэ Гон отпустил запястье: блондин, не переставая бурчать, растирал руку.
— Что случилось? — спросила подошедшая азиатка.
— А кто была та девушка?
По чистому выговору казалось, что она, как и Тхэ Гон, кореянка.
— Ничего особенного.
Будто и правда ничего не произошло, Тхэ Гон пошёл к площадке с барбекю.
— Да кто она? Мне вдруг стало любопытно. Девушка Тедди?
«Тедди» — так на английский лад звали Тхэ Гона во время учёбы в Америке. Имя «Тхэ Гон» им выговаривать было непросто.
Рука у блондина, видно, болела уже меньше: он потащился за Тхэ Гоном, канюча, чтобы тот познакомил его с Гаон. Твердил, что, на его взгляд, она красива и мила, как фея, и что, если она захочет, он готов хоть насовсем остаться в Корее.
Конечно, и они понимали, что сказано это во хмелю и под настроение. Слушали вполуха, но старались сделать Гаон предметом разговора.
— She’s the queen of this palace! 5 — крикнул им Тхэ Гон.
5 «Она королева этого дворца!» (англ.)
От слов «королева янпхёнской усадьбы» у всех округлились глаза.
«Правда? Взаправду? Шутка?» — громко посыпались всевозможные вопросы. Но Тхэ Гон и ухом не повёл: он поджёг воткнутую в землю огненную стрелу.
Звук, похожий на свист, рассёк воздух, и в чёрном небе одна за другой пошли вспышки.
Дойдя до домика, где жила с отцом Хён Сопом, Гаон, прежде чем открыть дверь и войти, подняла глаза к небу.
Глядя на бьющие один за другим фейерверки, она раскрыла ладонь, за которую держал её Тхэ Гон.
«Погуляй со мной».
Вот что он медленно вывел у неё на ладони.
И это были первые буквы Тхэ Гона, начертанные на руке девятнадцатилетней Гаон.
