Контент удален!

Весь ужин супруги были невозмутимы. Но это была невозмутимость, не похожая на невозмутимость обычных молодожёнов.

Ни сладости, с которой капал бы мёд, ни тем более взглядов, полных нежности.

За столом царили тишина и безмолвие, покой и молчание.

Но этот покой был чистой видимостью. Внутри у Гаон было шумно и смутно.

Спросить о фотографии в телефоне, услышать, даже потребовать ответа — вот что было её честным желанием.

После свадьбы это уже второй раз. Скандал вокруг Тхэ Гона. И женщины, в него замешанные.

Кто они такие, в каких с ним отношениях, до чего у них дошло, и так далее.

Кипевшее внутри так и не вышло наружу. Ведь Гаон смутно понимала своё положение и то, зачем Тхэ Гон на ней женился. Ведь причину, по которой он выбрал её в жёны, он назвал ясно.

«Терпеть не могу, когда докучают».

Просто и коротко, но она вполне понимала, что в этих словах заключено многое.

Как закончился ужин, Гаон даже не помнила. Мыла ли она посуду и прибирала ли кухню, принимала ли душ — было смутно. Тело двигалось, а голова была занята только Со Тхэ Гоном, фотографией и женщиной на ней.

Лёжа в кровати, Гаон до самого сна кружила в смятении и через силу звала сон. Ведь надо было держаться будней — завтра на работу.

А Тхэ Гон, наоборот, после ужина взял кофе и ушёл в кабинет. Там он довольно долго смотрел только в ноутбук, а потом устало помял указательным и большим пальцами веки.

Он открыл глаза, посмотрел на время — было уже за полночь.

Проверка проекта «Фикс Био» и «Джен AI», наследование «Фикс Био» и вдобавок слияние обеих компаний.

Дела, которые предстояло тянуть Тхэ Гону, все до одного были тяжёлыми.

Не погибни отец, президент Со Ён Хун, преждевременно, всё это расширение шло бы гладко. Но после его смерти в аварии вся ответственность сосредоточилась на Тхэ Гоне.

Беда была в полномочиях.

Бабушка Квак Пок Ча из янпхёнской усадьбы, дед по матери Ли Чэ Гук из Намянджу и акционеры «Фикс Био».

Возлагая на Тхэ Гона ответственность, полномочий в «Фикс Био» они отдавать не спешили.

Замысел был такой: сперва посмотреть, насколько безупречно он справится с возложенной ответственностью, а уж потом передавать полномочия.

Он передвинул мышкой стрелку, застывшую точкой на мониторе, и щёлкнул внизу.

На экране появилась та самая статья с фотографией, которую он видел в телефоне Гаон.

Судя по одной композиции и ракурсу, это была не скрытая съёмка, а скорее тщательно выстроенная постановка.

Будто снимали, нарочно поджидая; и заголовок статьи, в котором расчёт виден насквозь.

— Так вот чем меня решили замарать?

В тихо оброненных словах смешались холодная насмешка и презрение.

Пока никто не указывался определённо. Просто круг подозреваемых сузился.

Тук, тук, тук.

Тхэ Гон с ручкой в руке легонько постукивал по столу с задумчивым лицом.

Так или иначе, причина сводилась к одному.

Те, кто не хочет, чтобы Со Тхэ Гон унаследовал «Фикс Био».

Или же те, кому не по нраву сам Со Тхэ Гон.

Хмык.

Уголок губ Тхэ Гона пополз вверх.

— Прожить жизнь и кого-то возненавидеть — дело обычное. Но способ уж больно детский. Убого.

Тхэ Гон сказал это, глядя в конец статьи, на адрес журналиста, будто на что-то жалкое.

Гаон, похоже, тоже не слишком этим занята, так что оставить всё как есть — тоже способ.

Хотя, конечно, и требуй она объяснений, и капризничай — он бы не стал этого принимать.

Тхэ Гон поднялся из-за стола, закрыл ноутбук и вышел из кабинета.

В отличие от тёмной столовой, в гостиной с приглушённой подсветкой лился мягкий свет.

Тхэ Гон взялся было за ручку двери спальни и вдруг остановился.

Ей и правда всё равно?

Или она делает вид, что всё равно?

Она ведь точно видела в телефоне и его фотографию, и статью, но Гаон не сказала ни слова и не выказала никаких чувств.

И весь ужин, и пока прибирала на кухне, она держалась спокойно и тихо, будто ничего не знает.

И вдруг любопытство вспыхнуло, как взрыв.

До безумия, до одури хочу знать.

Откуда взялось это чувство, Тхэ Гон и сам не понимал, но отмахнуться от него было трудно.

Рука на дверной ручке, видно, напряглась: на тыльной стороне ладони вздулись синие жилы.

Спальня тоже от приглушённого света лампы превратилась в место с густым сумраком.

Тхэ Гон смотрел сверху вниз на спящую Гаон, которая одной рукой натянула простыню до груди.

Лицо было не столько белым, сколько прозрачным. Ясное, без единого пятнышка, оно казалось Тхэ Гону вылепленной чистотой.

Взгляд Тхэ Гона опустился ниже. Под сжимающей простыню рукой вздымалась грудь.

И тут проступила чувственность, спорившая с чистым лицом.

Кадык Тхэ Гона задвигался вверх-вниз.

Исподволь поднималось желание.

Он всего лишь смотрел на Гаон, а тело его разогревалось, будто в лихорадке.

Разогретое тело исторгало мучительную тяжесть. С губ Тхэ Гона сорвался вздох, похожий на стон.

Скрестив руки, он стянул футболку. Торс без единой лишней складки был крепким, мышцы — ровно уравновешены.

Следом он снял брюки, и упруго обнажились смуглые бёдра.

Всего лишь младшая сестрёнка. Ни больше ни меньше он о ней и не думал.

Пусть их и не связывала кровь, но Гаон он видел с детства.

Потому и верил, что никакого желания тут возникнуть не может.

Но как легко эта вера рухнула и как самонадеян он был — отрицать Тхэ Гон больше не мог.

Ведь и сейчас у него на уме одно: до безумия хочется обнять её и повалиться вместе с ней.

Тхэ Гон забрался на кровать, обнял Гаон и поцеловал её шею и плечо.

Знакомая прохлада, привычный запах, слой за слоем оседающий в лёгких, движения рук, естественные, как давнее чувство. Теперь всё это, как въевшаяся привычка, будило Гаон.

Она не испугалась и не смутилась. То, что этих чувств не возникало, было для Гаон, наоборот, непривычно. Ей вдруг стало противно от самой себя — принимающей его поцелуи и руки как должное.

Собственное тело, что дрожало, возбуждалось и бурно отзывалось, в эту минуту казалось ей ненадёжным, и от этого было горько. Разум горевал, а сокровенное в ней горячо приветствовало.

— Уже?

В глазах Тхэ Гона блеснуло удовлетворение.

Губы Тхэ Гона прошли по её щеке, носу и лбу и, задев мочку уха, произнесли:

— Издай звук. Выпусти его. Не прячь. Скажи только мне.

Голос Тхэ Гона, говорившего ей на ухо, был тягучим.

Будто он наговаривал заклинание, его взгляд и голос были упорны и настойчивы.

На висках Тхэ Гона выступил пот, и тело Гаон тоже увлажнилось, как от предрассветной росы.

Но чувства сырости или липкости не было.

Тхэ Гон перехватил её запястья и завёл их ей за голову.

Когда из Тхэ Гона вырвалось влажное дыхание, из Гаон тоже полился звук без ритма, похожий на плач. В головах у обоих будто вспыхнул фейерверк, и всё заполнилось ликованием.

Мышцы, из которых сложено тело, разом окаменели, будто их скручивали и выжимали, — свело мгновенной судорогой. Быстрее электричества страсть разошлась до самых тонких сосудов.

Но, прежде чем цепочка взрывов чувственного ликования успела кончиться, Гаон первой шевельнулась.

Будто чем-то испуганная или будто вспомнила забытое — резко вздрогнув.

В расширившихся глазах беспорядочно смешалось множество чувств, и взгляд был такой, что и не определишь.

Тхэ Гон перехватил Гаон, которая, не дав себе и мига послевкусия, дёрнулась от него, будто убегая.

Довольно грубо взял одной рукой её голову и заставил смотреть себе в глаза.

— Да что такое? — сказал Тхэ Гон вслух и жестами разом.

От совершенно неожиданного поведения Гаон в его глазах явственно проступило недовольство.

Гаон вместо ответа увела взгляд.

Опустила веки и посмотрела вниз.

— Ю Гаон! — крикнул Тхэ Гон, приподняв её подбородок.

Гаон упрямо, будто не желая на него смотреть, закрыла глаза.

Теперь недовольство Тхэ Гона перешло в раздражение и взвинченность. Будто он не мог простить ей этого отказа.

Тхэ Гон с силой сжал пальцами её щёки, и губы её раскрылись.

В раскрывшиеся губы Тхэ Гон грубо поцеловал её. Будто в наказание, он мял и жадно втягивал её рот.

Гаон отчаянно колотила его в грудь. Она хотела мотать головой, но он держал её так, что двинуться было нельзя.

Гаон, колотившая его в грудь, вскрикнула и показала пальцами жест.

— Ребёнок.