Как же быть? Гаон с озабоченным лицом смотрела на лестницу на второй этаж.
Потом перевела взгляд на чайный столик, где сидели Ё Джин и Хё Джин. Лицо у пьющей Ё Джин было нехорошее.
С него так и капало раздражение.
Положение было безвыходное.
Пусть покойный Со Ён Хун и Ё Джин были в разводе, но для Гаон она оставалась свекровью. Правильно ли будет сделать вид, что не замечаешь расстроенную свекровь, и подняться на второй этаж, или же надо и дальше оставаться в гостиной?
Оттого, что посоветоваться было решительно не с кем, Гаон совсем обессилела. Оставались только беспокойство и тревога.
И тут Гаон увидела, как перед ней что-то потемнело, будто тень.
Она быстро подняла голову — рядом неизвестно когда оказался Тхэ Гон.
Гаон торопливо раскрыла ладонь ребром вверх и сложенными пальцами другой руки коснулась её.
— Всё закончилось?
— Нет, — покачал головой Тхэ Гон.
— А что тогда? Почему?
Тхэ Гон перехватил руку Гаон, которая приложила палец к виску и тут же его отняла.
И, поднимая её, показал подбородком на второй этаж.
Гаон поняла: он пришёл, чтобы отвести её наверх, в свою комнату.
Её захлестнула благодарность. Как будто он прочитал её мысли.
Она шла следом, глядя в спину державшему её за руку Тхэ Гону, и вдруг он остановился.
Гаон тоже встала и подняла на него глаза, и тут ей на глаза попалась Ё Джин.
Она поднялась с табурета и с искажённым лицом орала, тыча в сторону Тхэ Гона рукой со стаканом.
Время от времени Тхэ Гон отвечал, а Хё Джин что-то говорила, удерживая Ё Джин.
О чём шла речь, было совсем не слышно, и Гаон казалось, что перед ней сцена из немого кино.
Ни тягостно, ни безнадёжно ей не было. Ведь до сих пор мир для Гаон и был немым кино.
Хотелось только одного: чтобы её не оказалось внутри этого неслышного разговора. Ведь она вполне чувствовала, что для Ё Джин она невестка настолько неугодная, что слово «недостаточно хороша» было бы ещё слишком мягким.
Ей казалось, будто она видит то, чего видеть не следует, и взгляд её заметался, как заблудившаяся птица, пока не встретился со взглядом тётушки Чон Сун.
Моргнула. Моргнула.
Сильнее, чем прежде, тётушка Чон Сун крепко зажмурилась и открыла глаза.
Держись только за внука госпожи. И руки его ни за что не отпускай!
Тётушка Чон Сун показала глазами на руку Гаон, которую держал Тхэ Гон, и снова заморгала.
Гаон чуть кивнула — так, чтобы заметила одна тётушка Чон Сун.
Ноги Тхэ Гона снова двинулись.
Гаон тоже пошла — вплотную следом за ним.
— Кому не досталось счастья в муже, тому и в детях не достанется! Ничего мне не надо! — сказала Ё Джин, протягивая стакан тётушке Чон Сун.
Это значило: налей ещё.
— Я, что ли, мужа выбирала? Я, что ли, мужа убила?! Сами же сговорились и поженили. Сына родила — и хватит с вас! Так почему нельзя? Почему нельзя, спрашиваю!
— Онни, ты пьяна. Довольно.
— Я, что ли, замуж хотела? Столько сделала — и хватит!
Ё Джин выкрикивала это в сторону кабинета, где была госпожа Квак, и в сторону второго этажа, куда поднялся Тхэ Гон.
Тётушка Чон Сун снова принесла выпивку, но, поймав взгляд Хё Джин, так и не решилась подать и топталась на месте.
Качнулась.
Ноги слабой на спиртное Ё Джин заплелись, и её повело.
Хё Джин торопливо подхватила её и сказала тётушке Чон Сун:
— Помогите довести до парковки.
— Справитесь?
Тётушка Чон Сун отставила стакан, взяла руку Ё Джин и закинула себе на плечо.
Они повели её под руки с двух сторон, но посреди гостиной Ё Джин вскинула голову, будто вынырнув из воды.
— Не поеду! Не поеду, говорю! С чего мне ехать?! Так ни за что не уеду!
Ё Джин забилась, и тётушка Чон Сун с Хё Джин, потеряв равновесие, зашатались.
В тот миг, когда они чуть не повалились, неизвестно откуда взявшийся Тхэ Гон перехватил руку Ё Джин.
— Сегодня возвращайтесь.
И тон, и взгляд Тхэ Гона были сухими и безжизненными.
Рука Ё Джин задрожала, и, когда мать потянулась к щеке сына, Тхэ Гон отвернулся.
— Тхэ Гон-а, так нельзя. Пусть я тебе и противна, но так нельзя…
Голос был уже не тот, что надрывался в крике, а плачущий.
— Я договорю с бабушкой, а вы возвращайтесь. Свяжусь с вами в ближайшее время.
До парковки Ё Джин довёл Тхэ Гон.
Хё Джин села за руль и опустила стекло.
— Сегодня я отвезу твою мать не в Пундан, а к себе.
— Как вам удобно.
— Ты уж войди в положение.
Но Тхэ Гон не ответил.
Хё Джин знала: с самого детства Тхэ Гону приходилось быть тем, кто входит в положение родителей. И оттого, что Тхэ Гону уже за тридцать, а ей всё равно приходится просить его об этом, тётке Хё Джин было ещё горше.
Хё Джин нарочно широко улыбнулась и сказала:
— Жена-то у тебя какой красавицей выросла. Я прямо ахнула. В общем, ещё раз поздравляю со свадьбой. Ты уж непременно живи счастливо. Так, чтобы незамужняя тётка локти кусала от зависти, понял?
Хё Джин, на глазах у которой прошёл брак по расчёту старшей сестры, почти её ровесницы, не могла относиться к замужеству иначе как отрицательно. То, что на её одиночество сильно повлияли семейная жизнь и развод сестры, было правдой.
— Доезжайте осторожно.
На прощание Тхэ Гона Хё Джин ответила, что поняла, и подняла стекло.
Ещё прежде, чем машина Хё Джин отъехала, Тхэ Гон повернулся и пошёл в дом.
На втором этаже, в комнате, где Тхэ Гона не было, Гаон осталась одна. Дожидаясь его, она разглядывала комнату так, будто разбирала по частям.
Впервые в жизни она видела комнату Тхэ Гона. Гаон присматривалась к столу, кровати, книжным полкам, шкафу и серванту, и в глазах у неё плескалось любопытство.
Разглядывая вещи, которыми Тхэ Гон пользовался и которых касался, будто редкость какую, Гаон чувствовала себя странно и непривычно.
Хотелось и потрогать, и раскрыть, но она решила сдержаться: а вдруг ему это не понравится.
Она только смотрела, а потом подошла и села на кровать. И тут, оттого что рядом не было ни свекрови, ни бабушки мужа, напряжение, видно, отпустило — веки вдруг отяжелели.
Она зевнула, и, едва подкралась дремота, тело само собой начало заваливаться.
Плюх.
Гаон легла на бок на кровать Тхэ Гона. С мыслью прикрыть глаза на минутку.
Тхэ Гон вышел из кабинета госпожи Квак и поднялся к себе на второй этаж далеко за полночь.
Он открыл дверь и увидел Гаон, спящую на боку с подтянутыми к груди ногами.
Соврал бы я, сказав, что она похожа то ли на птенца, то ли на щенка?
Так думал Тхэ Гон, глядя на спящую как убитая Гаон.
Так было и когда он увидел её впервые, и когда они вместе жили в усадьбе, и во время учёбы в Америке, и когда изредка сталкивался с ней мимоходом.
Ю Гаон была для него всего лишь кем-то вроде младшей сестрёнки.
Сестрёнка-ребёнок. Человек ровно на таком расстоянии.
Но теперь ясно было: жена, спящая на кровати, которой он когда-то пользовался, больше не та сестрёнка, которую он считал ребёнком.
Лицом она была красива и в детстве, и, выросшая, оставалась той же. Разве что стала старше. Но дело для Тхэ Гона было не в лице Гаон, а в её теле.
В том, что её тело больше не походило на тело юной хрупкой сестрёнки.
Спятить можно.
Вот чего не смог выговорить Тхэ Гон, глядя на спящую жену. Тело Гаон налилось до предела, будто перезрелый плод, готовый лопнуть.
Тонкая талия, в меру округлые бёдра, грудь, которая выскользнула бы, попробуй он захватить её одной ладонью, и влажные губы, от которых текли слюнки, сводили Тхэ Гона с ума.
Как это назвать — внезапным чувством или инстинктом самца?
Наперекор голове, которая ничего не могла взвесить, тело Тхэ Гона зашевелилось само по себе. Проснись Гаон и увидь — было бы неловко: спереди брюки оттопырились так, будто под ними кулак.
Похоже было и на то, что ему просто хочется отлить. Он и сам толком не различал, нужда это или возбуждение.
Он молча смотрел на неё, а потом, от внезапно всплывшего воспоминания, поднёс палец к её носу.
С тех пор как он услышал историю о горячке, едва не стоившей ей жизни, всякий раз, когда она болела, Тхэ Гона охватывало чувство, близкое к ужасу.
Не умрёт ли она. Не исчезнет ли навсегда у него на глазах.
Тёплый и мягкий воздух рассеялся у его пальца.
Грудь ровно дышащей Гаон спокойно поднималась и опускалась. От облегчения с губ Тхэ Гона слетел тихий вздох.
Он взял лежавшую в ногах простыню, накрыл Гаон и оглядел свою комнату.
Где же спать? Одна щека Тхэ Гона вздулась изнутри.
Когда его занимало что-то, о чём думать не хотелось, у Тхэ Гона была привычка загонять язык за щёку.
Ляг они здесь по разным комнатам — уж ладно охочая до чужих дел тётушка Чон Сун, но и бабушка, госпожа Квак, наверняка посмотрит на это косо.
Тхэ Гон снял пиджак, повесил на плечики и, распуская галстук, пошёл в ванную. Почистил зубы, умылся, вернулся и снял носки.
А потом лёг рядом с Гаон. Кровать была та, которой он пользовался в детстве, но не маленькая.
И всё же не двуспальная, как дома, поэтому расстояние между ними было небольшим.
Тхэ Гон, как и Гаон, лёг на бок. Только она лежала к нему спиной, а он повернулся к ней лицом.
В воздухе, который казался ему лишённым запаха, возник слабый аромат.
Тхэ Гон понял, что это её собственный запах.
Густые волосы Гаон рассыпались веером у самого его лица.
И в тот же миг Тхэ Гона захватил порыв прикоснуться к ним.
