Из-за выпитого, что ли?
Пил он не столько, чтобы захмелеть. Если вспомнить его обычную меру, он едва смочил горло. Но что же тогда это за чувство? Может, беда в том, что выпил слишком быстро?
На лбу Тхэ Гона прорезалась черта.
Он держал её за руку и, будто раздумывая, смотрел на неё в упор, а Гаон протянула к нему другую руку.
Показала жест, скребнув пальцами по его предплечью.
— Вам неприятно?
Можно ли назвать это неприятным? — подумал про себя Тхэ Гон.
Если и так, то это было такое неприятное, которое хотелось чувствовать ещё сильнее. Он уже не в том возрасте, когда сходят с ума по женщинам и по постели. Та пора давно миновала. Так что же это тогда? Откуда эта густая исступлённость, эта тяжёлая ярость?
Тхэ Гон покачал головой и одновременно запустил руку под её комбинацию.
В тот миг, когда кончики пальцев коснулись её мягкой кожи, на него разом накатил дикий голод.
Голод чувственный, совсем иного порядка, чем телесный.
Но голод знакомый. Тот самый «голод», благодаря которому его признали настоящим мужчиной.
Тук.
Рука Гаон, которую держал Тхэ Гон, упала.
Как быть в такие минуты? С чувством, будто она сжимает в горсти готовое лопнуть сердце, — просто позволить его рукам снимать с неё бельё?
Губы Тхэ Гона прошлись по её шее и жадно поцеловали бьющуюся жилку. Свежая жизненная сила Гаон передалась его губам.
— А… у-у.
Изо рта Гаон вышел первый звук.
Это было колебание связок, лишённое всякого смысла.
Но для Тхэ Гона звук был не пустым. Ведь его издавало тело Гаон, отзываясь на его прикосновения.
Гаон чувствовала, как он целует её шею и плечи, и решительно протянула руки. Обняла его за жёсткие на вид, твёрдые плечи и шею.
В том, что касается близости, она не была невеждой. Знала столько же, сколько знают все. Потому и потребовала у Тхэ Гона супружеских отношений.
Значит, решила она, всё, что ей остаётся под его руками, — обнять его двумя руками.
Но Гаон сразу поняла, как велика была ошибка этого «решила».
Ведь она чувствовала, как её тело само собой раскаляется от его губ и рук.
Из горла поднимался сгущённый воздух и раз за разом вырывался наружу. И ноги против её воли беспомощно шевелились.
Руки Гаон, обнимавшие Тхэ Гона, сами собой напряглись. Наполовину обнажённое тело горело жаром. А разгорячённое тело Гаон, в свою очередь, странно соблазняло Тхэ Гона.
Казалось, потяни он посильнее её гладкую кожу — и почувствует вкус сладкого мёда. Во рту у Тхэ Гона собралась слюна. Он приподнялся, и кадык у него дёрнулся. Тело Гаон, лежавшей под ним, было живо и порочно.
Тхэ Гон почувствовал, как заныли бёдра. В отличие от него самого, потемневшего от инстинкта, глаза Гаон, смотревшей на него снизу вверх, были ясны и кротки. Но это не был взгляд или лицо дурочки, ничего не понимающей.
Скорее это было лицо, которое говорило: такое, донельзя личное и тайное, у неё впервые.
Тхэ Гон снова наклонился и втянул её алые губы.
Он вылизывал её губы так жадно, что раздавались причмокивания. Будто высасывал мягкую желейку, будто слизывал гладкий пудинг — так Тхэ Гон ел губы Гаон.
И при этом снял с неё всю одежду и разделся сам.
В движениях его рук не было ни малейшего колебания и промедления. Тхэ Гон чувствовал, что внутри у него закипает что-то, чего не удержать.
Как будто то, что он силой, через принуждение сдерживал, разом лопнуло.
Он не понимал, по какой причине, но сейчас Тхэ Гон не владел собой вовсе. Жар, бушевавший внутри него, говорил за него о его нынешнем состоянии.
Когда язык Тхэ Гона, вылизывавший её губы, вошёл ей в рот, Гаон разом растерялась.
— Ых. У.
Ведь это было совсем не так, как она себе воображала и представляла.
Руки, обнимавшие его, разжались и заметались в воздухе, а барахтавшиеся ноги мгновенно затихли.
Когда его язык, протиснувшись между её губ, заходил у неё во рту, глаза сами собой закрылись.
До чего же странно. Это же поцелуй — так почему глаза сами собой смыкаются?
И то, что язык Тхэ Гона казался горячим, тоже было для Гаон одной из странностей. Этот жар покинул губы, согрел ей плечи, прошёл по боку и перешёл к бёдрам. И всякий раз Гаон мелко дрожала, будто в судороге.
Это, конечно, у неё впервые.
Пробуя гладкое и чистое, без единого изъяна, тело Гаон, Тхэ Гон был возбуждён до дрожи.
Но и в возбуждении он не забывал, что «у Гаон это впервые». Ему не хотелось причинять ей боль, не хотелось, чтобы её первый опыт был мучительным.
От тела Гаон исходил тонкий аромат. Такой хороший, что хотелось запереть его у себя в лёгких. Но это был не просто аромат. За ним чувствовался и её собственный густой запах.
Именно он и притягивал Тхэ Гона, как волшебство.
Тхэ Гон провёл по её тонким гладким бёдрам. Гаон вздрогнула, но тут же крепко зажмурилась. Ведь двадцать пять — не тот возраст, когда ничего не понимают.
— Красивая, — пробормотал Тхэ Гон, будто под гипнозом.
И нестерпимо ясное желание захлёстывало его.
Понемногу он стал видеть её иначе. Лицо было тем самым, какое он помнил с детства, а тело — наоборот.
Настолько чувственным, что доводило его до нетерпения.
— Нелепица какая. С ума сойду.
Тхэ Гон и сам был потрясён так, что из груди сам собой вырвался глубокий вздох.
Гаон протянула руку и провела по его губам.
Чтобы узнать хоть какое-то его слово.
Глаза Гаон, смотревшие на него, казались измученными.
Ведь от его поцелуев и прикосновений тело её разгоралось само.
Это была реакция тела, не зависящая от её воли.
Когда он целовал, когда гладил и трогал её тело, странное, непонятное чувство без передышки заставляло Гаон дрожать. Такого чувства она не испытывала с рождения.
От непривычных ощущений тело само собой выгибалось, и она не знала, куда девать это странное чувство.
Тхэ Гон взял извивающуюся Гаон за талию.
— Если не хочешь, скажи сейчас, что не будем, — вплотную приблизив к ней лицо, сказал Тхэ Гон.
Не слыша, Гаон всё же поняла, что он сказал.
Ведь довольно было его взгляда и лица.
Нет, — изо всех сил замотала головой Гаон.
Я хочу вас. С самого детства и до сих пор я всё смотрела на вас и ждала.
Слова, которые она так и не смогла никому сказать, она проговаривала только про себя и смотрела ему прямо в глаза.
Руки Тхэ Гона легли ей на спину.
— Хорошо. Охотно стану подарком. Раз ты хочешь.
Его губы прошли по её щеке, мочке уха, переносице и лбу и добрались до губ.
Дрожь.
Везде, где касались его губы, жар вспыхивал огнём.
От исступления незнакомых ощущений Гаон замотала головой и снова издала звук.
Ненадолго прервав поцелуй, Тхэ Гон рукой убрал её растрепавшиеся волосы и сказал:
— Теперь я дам тебе настоящий подарок.
Он знал, что Гаон не может слышать его слов.
И всё-таки Тхэ Гон был уверен: она и сама уже знает, что он сейчас сделает.
Ведь таким был её взгляд, обращённый к нему.
Как он и предчувствовал, Гаон слегка кивнула.
— Вот и умница, — сказал Тхэ Гон, снова проводя по её волосам, будто хваля.
— Только этот подарок, бывает, довольно сильно ранит.
Губ его она, видно, не разобрала: глаза у Гаон округлились.
Хмык.
Уголок губ Тхэ Гона косо пополз вверх — мол, так я и думал.
— Но пугаться не надо.
Крепко обняв её за спину и плечи, Тхэ Гон негромко продолжил:
— Первый раз всегда такой. Страшно и боязно, но соблазнительно до смерти.
Пожалуй, эти слова были обращены не столько к Гаон, сколько к нему самому.
Мог ли он с чистой совестью сказать, что всегда считал её всего лишь младшей сестрёнкой?
В такую минуту даже Тхэ Гон не был уверен в самом себе.
В глазах Тхэ Гона, молча смотревшего на Гаон сверху вниз, что-то густо колыхалось.
Крепкая грудь Тхэ Гона высоко поднялась.
В тот миг, когда рот Гаон начал приоткрываться, Тхэ Гон прикрыл его ладонью и негромко бросил:
— Тсс.
Низкий, осевший голос Тхэ Гона вонзился ей в самое ухо.
— Мы не у себя дома.
