Прочитав взгляд Тхэ Гона, Гаон торопливо приложила руку к животу — показала, что голодна.
Рука, державшая её за плечо, опустилась, и лицо Тхэ Гона странно смягчилось. Кажется, горько усмехнулся — мышцы на щеке пошли вверх.
Гаон заметила у него в руке пустую бутылку. Похоже, он вышел набрать воды.
Тхэ Гон указал на кухонный остров и открыл дверцу. За ней стояла та самая рисоварка, которую она искала. Гаон широко раскрыла глаза и закивала: поняла.
Он посмотрел на неё, ненадолго уйдя в свои мысли, а потом взял её за руку и начал показывать шкаф за шкафом. Отделение с духовкой, отделение с микроволновкой и тостером, а кроме них — место, где только посуда, и шкаф, куда собраны чашки и бокалы всех видов.
Он полагал, что теперь, пока не наняли домработницу, Гаон не будет знать затруднений.
Показав примерно всё нужное, Тхэ Гон подошёл к фильтру и набрал воды в бутылку.
Гаон, всё это время молча смотревшая на него, тихо подошла и осторожно тронула ладонью его спину.
Пальцами она ощутила живые, естественные, ничем не подправленные мышцы.
Тхэ Гон обернулся и посмотрел на неё сверху вниз. Взглядом, означавшим «ну?».
— Вы не голодны? — спросила Гаон жестами, приложив ладонь к животу.
— Не голоден, — покачал головой Тхэ Гон.
Бутылка наполнилась, и он завинтил крышку. Гаон внимательно следила за его руками, и в лице у неё проступило лёгкое напряжение.
В это чувство входило и то напряжение первой ночи, которую ей предстояло провести с Тхэ Гоном.
— Ложись первой. Не жди, — сказал ей Тхэ Гон. Не жестами, не запиской на стикере — голосом.
По одному лишь выражению лица и взгляду Гаон чутьём поняла, что он имеет в виду.
Она кивнула в ответ: поняла.
Оставив Гаон на кухне, Тхэ Гон ушёл в кабинет. Глядя ему вслед, Гаон едва заметно помрачнела. От непонятного, странного разочарования, от странного упадка духа. Оттого, что он, похоже, по-прежнему не видит в ней женщину.
Честно говоря, у Гаон и от одной мысли о супружеской близости краснело лицо. Сердце принималось колотиться так, что перехватывало дыхание, и поднималось незнакомое, смутное чувство. Хотя и теперь ей не верилось, что она жена Со Тхэ Гона, — всё это было как во сне.
Стоило Тхэ Гону скрыться, и голод, будто по волшебству, куда-то делся. Гаон убрала лопатку и миску на место и ушла в спальню.
Щёлк.
Слабый звук донёсся до слуха Тхэ Гона.
В доме больше пятидесяти пхён 1 — и слышно даже, как закрывается дверь.
1 Пхён — традиционная корейская мера площади, около 3,3 квадратного метра.
Настолько плотной тишиной был налит их семейный дом.
Тхэ Гон поднёс бутылку ко рту и выпил. Кадык раз за разом дёргался вверх и опускался.
Похоже было, что дело не в жажде, — он словно придавливал что-то, готовое подняться. На всякий случай.
Лицо, что глядело на него в упор кроткими, как у щенка, глазами, и прежде, и теперь выглядело почти одинаково.
Разворот.
Тхэ Гон повернул кресло к окну.
Внизу автомобильный и железнодорожный мосты, будто соревнуясь огнями, пересекали Ханган, а за ними острые башни на все лады кололи небо.
Это небо было совсем другим, чем ночное небо в Янпхёне, где он прожил шесть лет до отъезда в Америку. Тхэ Гон снова поднёс бутылку ко рту. На этот раз пропустил воду по пищеводу медленно.
Родители, так и не сумевшие преодолеть разницу между собой и разъехавшиеся, дали маленькому Тхэ Гону два варианта на выбор. Жить в Янпхёне, где бабушка, или в Намянджу, где дед по матери.
Разумеется, и это было с условием: лишь до отъезда в Америку.
Тхэ Гон решил пожить по неделе в каждом доме. В Янпхёне — вместе с отцом, Ён Хуном, в Намянджу — вместе с матерью, Ё Джин.
Сперва он провёл неделю с матерью в Намянджу. Дед по матери, чей род поколениями владел землёй в Намянджу, кроме доходных зданий держал ещё и целых два пастбища. Среди животных, которых он разводил на своих просторах, были и лошади.
Дед, Ли Чэ Гук, сажал маленького Тхэ Гона на широкую лошадиную спину и говорил:
«Как насчёт конного спорта? Захочешь — дед тебя продвинет».
В Намянджу он целыми днями пропадал на пастбище. Играл, взяв в друзья телят и жеребят, а когда надоедало — катался с дедом верхом. Когда надоедало и это, брал новейшую игровую приставку с картриджами, купленную Ё Джин.
Через неделю он отправился с отцом, Ён Хуном, в янпхёнскую усадьбу. Если Намянджу был местом людным и шумным, то Янпхён был его противоположностью.
Выверенный уклад внутри старинной усадьбы не допускал ни малейшего беспорядка. Но сказать, что там было душно или наглухо закрыто, тоже нельзя. Будь оно так, Тхэ Гон не провёл бы в Янпхёне шесть лет.
Впервые Тхэ Гон увидел Гаон в последний день в Янпхёне. Отец, Ён Хун, уехал в заграничную командировку и велел, когда решит, сказать бабушке. А там уж взрослые сами всё устроят.
Он ел в гостиной обед, собранный тётушкой Чон Сун, и смотрел в окно, где по газону, вращаясь, разбрызгивал воду поливальник.
Под падающими лучами возникала бледная радуга, и капли рассыпались, сверкая, как драгоценные камни.
В поле зрения Тхэ Гона, евшего с безучастным лицом и механическими движениями, попала девочка. В одной руке она держала куклу, а другой сжимала и разжимала пальцы, пытаясь поймать взлетающие струи.
Волосы у неё были собраны кое-как, половина выбилась, а одежда была велика и висела мешком. Чему-то радуясь, она смеялась и всё сжимала и разжимала ладонь, стараясь поймать исчезающие капли.
И тут их глаза встретились.
Через прозрачное стекло десятилетний Тхэ Гон и четырёхлетняя Гаон смотрели друг на друга.
«Батюшки, когда это она выскочила?»
Как раз в этот миг вышедшая из кухни со стаканом воды тётушка Чон Сун испуганно всплеснула руками и пробормотала себе под нос.
«А простудится — что тогда?»
Не сводя глаз с Гаон, тётушка Чон Сун поставила стакан и торопливо вышла через заднюю дверь.
Немного погодя он провожал взглядом этих двоих, уходивших на задний двор рука об руку, пока они не скрылись.
В последний вечер Тхэ Гон пришёл в кабинет к бабушке и сказал: он будет жить в Янпхёне.
«Можешь объяснить почему?»
Бабушка, госпожа Квак, спросила это с осторожностью во взгляде. Ей нужно было понять, что это — детский порыв или каприз.
«Конный спорт, кажется, будет скучным».
Он думал, она спросит «почему», но госпожа Квак лишь несколько секунд молча смотрела на него, а потом сказала:
«Хорошо. Передам твоему отцу».
А через полмесяца Тхэ Гон перевёлся в школу в Янпхёне и занял на втором этаже усадьбы светлую комнату.
Он прожил там ещё шесть лет и, окончив среднюю школу, как и было задумано, уехал в Америку.
И во время учёбы в Америке Тхэ Гон, будто по обязанности, приезжал в Корею по два-три раза и наведывался то в Янпхён, то в Намянджу.
В Намянджу он проводил время с дедом верхом, а в Янпхёне только сидел у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел вниз, на задний двор.
«Благодаря соцработнице сдала экзамен на аттестат. Голова-то у неё есть, оказывается. Сама, видать, сказала, что хочет в университет. А соцработница ей: сможешь, мол, учись прилежно».
Тётушка Чон Сун чистила фрукты рядом с Тхэ Гоном, приехавшим в Корею перед выпуском из американского университета, и говорила это.
«Оттого, что ли, засела в комнате и не выходит. Вот же».
Хрустя нарезанным яблоком, Тхэ Гон смотрел только на струи, которые выбрасывал поливальник.
Девчушка, похожая на куклу, с куклой под мышкой.
Ребёнок, который при случайной встрече прикрывал рот ладонью и заливался румянцем, глядя самыми кроткими на свете глазами.
То, что Гаон потеряла слух от горячки, что, не слыша, не смогла научиться говорить.
И даже то, что её мать после родов заболела неизвестной болезнью и умерла, — всё это рассказала тётушка Чон Сун.
Когда он вырос, увидеть в Янпхёне Гаон, о которой лишь изредка что-то слышал, было для Тхэ Гона всё равно что искать спрятанную картинку 2.
2 «Найди спрятанную картинку» — детская игра-головоломка, где среди рисунка нужно отыскать скрытые в нём предметы.
Оттого иногда, при совсем уж случайных встречах, он поражался, как она понемногу взрослеет и делается непохожей на Гаон из его памяти. Только про себя.
Но и в этой повзрослевшей он, как спрятанную картинку, находил Гаон со щенячьим взглядом и зарумянившимся лицом. Иногда та казалась далёкой и едва различимой, а иногда вдруг проступала совсем ясно.
Тхэ Гон пристально всмотрелся в собственное отражение в стекле. Он в отражении был всё тот же, а вот Гаон словно разом выросла.
И теперь бывает, что она кажется ему той самой Гаон, что тянула руку к рассыпающимся в воздухе каплям, зажав под мышкой куклу.
Потому он и смог жениться. И бабушкины слова, похожие на угрозу, и просьбу деда, в которой сквозила мольба, он вполне мог исполнить.
Гаон была для Тхэ Гона неплохим ответом на экзамене и недурным выбором. Всё равно ведь он не чувствовал в ней женщину. Так, более-менее сносная и подходящая жена.
Но только что, пока он вёл её за руку по кухне, ноздрей раз за разом касался запах. Как бы это сказать — запах тела, будто нарочно пробуждающий самца внутри.
— Ни в какие ворота.
Он всего лишь вспомнил об этом — а внутренняя сторона бёдер уже отозвалась тяжестью.
Тхэ Гон с тихим выдохом пробормотал это себе под нос, посмеиваясь над собой.
