Иезекииль с тех пор, как оказался здесь, почти не мог спать. И всему виной была одна девушка.
Айрис Квиллуксия.
«Не пытайтесь перейти! Мост ненадёжен!»
«В этом нет необходимости. Я помогала вам не ради денег».
«Скажите честно. Вы ведь не оруженосец?»
«Попробуйте. Очень вкусно».
«Вот так руки нужно сжимать».
Иезекииль мог поклясться: каждое мгновение рядом с ней было удивительно живым и ярким.
За всю свою жизнь он ещё никогда не встречал человека, который так стремительно занял бы место в его сердце. Айрис не принадлежала к знатнейшим родам, не поражала ослепительной красотой и не была окружена чарующим ароматом.
И всё же Иезекииль безнадёжно тянулся к ней. Ему не хотелось этого признавать.
Эта короткая пора, подаренная судьбой, стала его летом. Айрис всколыхнула сердце Иезекииля, которое прежде всегда оставалось спокойным и знало лишь один, заранее определённый путь.
Иезекииль вновь и вновь убеждал себя, что эти чувства ничего не значат. Как взрослые с улыбкой вспоминают безрассудства своей юности, так и это когда-нибудь окажется всего лишь одним из тех утомительно обычных воспоминаний. Ночи напролёт он старался внушить себе именно это.
Иезекииль, сын императора, слышал с самого детства предостережения не позволять мимолётным чувствам сбить себя с пути и погубить важное дело. И всё же эта незнакомая прежде тревога приносила ему слишком странную радость.
— Айрис... Я не хочу быть бесчестным человеком, который без позволения целует девушку.
— ...
Губы девушки несколько раз дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но всякий раз с них срывался лишь бессильный вздох.
Иезекииль терял терпение. Он горячо молился богу, в которого верила Айрис.
«Умоляю тебя... Удал, владыка бурь и грома…»
Удал был не только богом бурь и грома, но и богом истины. Подобно тому как Ируд, бог земли и круговорота, приносит плодородие, так после грозы и раскатов грома проявляется истинная сущность вещей.
«Что же откроется после бури, которую переживаю я?»
Иезекииль прекрасно понимал, что произойдёт в тот миг, когда коснётся губ Айрис. С самого рождения он был посвящён богам и не имел права хранить в сердце чувства к кому-либо другому.
И всё же...
«О, владыка».
«Позволь мне быть с ней».
«Если ты даруешь мне это, я отдам всё, что угодно».
Иезекииль уже смирился с переворотом, который произошёл в его сердце. Хотя ещё ничего не случилось, в его душе всё уже было решено.
Сколько прошло времени?
Айрис всё так же смотрела вниз, снова и снова растерянно моргая, а потом едва слышным, готовым угаснуть голосом наконец прошептала:
— Я... не против...
В следующее мгновение… Айрис медленно закрыла глаза.
Сердце Иезекииля затрепетало. Что дрожало сильнее — его веки или губы?
В жизни Иезекииля всегда было слишком много вещей, которые имели значение.
Отец.
Императорский дом.
Собственное поведение.
Долг...
Но сейчас всё это перестало быть важным. Имело значение лишь одно — Айрис позволила ему.
Тёплое, прерывистое дыхание девушки легко коснулось кончика носа Иезекииля, скользнуло по желобку над верхней губой. Осталось только сделать всего одно движение навстречу. Но коснуться её губ сразу казалось почти кощунством — настолько драгоценным был этот миг. И вместе с тем остановиться на этом мгновении было невозможно — желание оказалось слишком сильным.
С этим смятением в сердце Иезекииль медленно закрыл глаза.
Но именно тогда послышались чьи-то шаги.
— Ах, здесь кто-то есть?
Иезекииль и Айрис одновременно распахнули глаза. Не сговариваясь, оба уставились друг на друга с одинаковым потрясением. Но тот, кто их окликнул, вовсе не собирался ждать.
— Кто здесь? — послышался сонный голос.
В кухню заглянула госпожа Бабин, проснувшаяся среди ночи и направлявшаяся в уборную.
Заметив свет свечей, пробивавшийся из кухни, женщина решила проверить, не находится ли там кто-нибудь. На мгновение госпожа Бабин замерла с приоткрытым ртом, не в силах понять представшую перед глазами картину.
И неудивительно.
— И почему кувшин с медовухой открыт?
На кухне царил беспорядок.
Ни души вокруг.
Две свечи продолжали спокойно догорать, а рядом с открытым кувшином медовухи валялся деревянный половник.
Госпожа Бабин неодобрительно цокнула языком. Кажется, она уже догадалась, что произошло.
— Ах, моя госпожа... Ну до чего же вы рассеянная...
Похоже, пока мисс Квиллуксия, которой она прислуживала, снимала пену с медовухи, затем её отвлекло какое-то другое дело, и девушка обо всём позабыла.
— Нет, ну это уже слишком! Вы хоть знаете, сколько стоят свечи? И сразу две зажечь! Без меня в этом доме вообще ничего не ладится...
Продолжая ворчать, госпожа Бабин закрыла кувшин с медовухой и убрала половник. Затем одним дуновением погасила обе свечи.
— Ох, нужно поспешить... Кажется, я слишком много воды выпила...
Судя по всему, терпеть уже было невмоготу, поэтому голос госпожи Бабин очень быстро затих где-то в глубине коридора.
После её ухода кухня ещё долго оставалась погружённой в тишину.
Лишь спустя целую вечность — по крайней мере, именно так показалось им самим, — из-за большой печи одновременно вырвались два облегчённых вздоха.
— Кажется, она ушла?..
Юноша и девушка, прятавшиеся в темноте от госпожи Бабин, лишь спустя некоторое время осторожно выбрались из своего укрытия.
Ранее заслышав шаги, оба поспешили спрятаться, и в тесном пространстве за печью им пришлось долго стоять, почти прижавшись друг к другу.
Неловкость, повисшую между ними, невозможно было выразить словами.
Опасаясь, что госпожа Бабин вдруг вернётся, они так и не решились снова зажечь свечи и ещё долго сидели в темноте, стараясь успокоить сбившееся дыхание.
Никто не произнёс ни слова.
И вдруг — никто не понял, кто первым, — оба тихо прыснули от смеха.
Приглушённый смех, больше похожий то ли на всхлип, то ли на сдавленное хихиканье, никак не удавалось сдержать. Вместе с ним вырывалось и сбившееся, прерывистое дыхание.
— Ах... Вот это мы испугались...
— Простите... Простите. Но я и сам так растерялся...
— Конечно, испугались. Я уже решила, что нас непременно поймают.
В тот короткий миг, когда они бросились прятаться от госпожи Бабин, в голове у обоих промелькнули тысячи мыслей.
Что станет с их репутацией?
Как сильно станет отчитывать их болтливая госпожа Бабин?
И многое другое.
Но теперь, когда всё благополучно закончилось, все эти тревоги вдруг показались такими бессмысленными.
Постепенно успокоившись, Иезекииль и Айрис увидели друг друга в темноте — оба уже смеялись до слёз. Они одинаково чувствовали и неловкость, и какую-то необъяснимую пустоту после пережитого, но вместе с тем сердца обоих переполняло волнение, и потому они никак не могли перестать смеяться.
Как было бы хорошо, если бы удалось спокойно разобраться в этих ещё не созревших чувствах и поделиться ими друг с другом.
Но оба были всего лишь подростками. Они куда хуже умели говорить о своих чувствах, чем испытывать их. Поэтому всё, что могли подарить друг другу, — лишь этот смех, смешанный со слезами.
И этого оказалось достаточно.
С улыбкой Иезекииль протянул руку.
— Пойдём обратно?
Айрис, зардевшись, вложила свою ладонь в его.
— Да.
Они бок о бок, осторожно, без единого огонька свечи, вернулись к гостевой комнате.
Казалось, сейчас между ними непременно должен был завязаться тихий разговор, но после того, что только что произошло, ни Иезекииль, ни Айрис так и не решились нарушить молчание.
Перед тем как разойтись, они ещё раз ненадолго переплели пальцы.
— Спокойной ночи.
— И вам, Ваше Высочество…
Всего лишь простое пожелание спокойной ночи оказалось удивительно сладким.
В ту ночь Иезекииль вновь долго не мог уснуть. Но на этот раз бессонница уже не причиняла ему страданий.
Принц даже не подозревал, что проснувшийся среди ночи Этьен видел, как они вдвоём скрылись в дальнем конце коридора.
Едва Этьен оправился от простуды, как затяжные дожди наконец прекратились.
Река всё ещё оставалась полноводной, но яркое солнце, впервые выглянувшее за несколько дней, было достаточно, чтобы поднять всем настроение.
— Давайте устроим пикник! Ну пожалуйста!
Стоило Этьену выздороветь, как Фелиция принялась настойчиво уговаривать его. Этьен несколько раз пытался уклониться, но в конце концов всё же сдался. Правда, он настоял, чтобы вместе с ними поехали Иезекииль, Айрис и Генри.
Айрис надела платье, подаренное Фелицией, а Генри радовался так, словно готов был подпрыгнуть до небес.
— Сестрица, ты такая красивая! — восклицал Генри.
Компания отправилась на пикник в лес неподалёку от замка Квиллуксия. Впрочем, дальше они всё равно не смогли бы уехать. Рука Фелиции ещё не совсем зажила.
Её служанки расстелили на траве большой плотный ковёр. Первой на него улеглась собака из замка Квиллуксия.
— Её зовут Пепе. Скоро у неё родятся щенки!
Увидев, что собака первой развалилась на ковре герцогской дочери, Генри смущённо покосился на Фелицию и поспешил оправдаться:
— Она ждёт щенков.
Фелиция выглядела недовольной, но всё же велела служанкам принести для собаки отдельную подушку.
Оказавшись на роскошной подушке, Пепе лениво попыталась свернуться клубком, но из-за большого живота не удержала равновесия и неуклюже перекатилась на спину.
Улыбнувшись, Иезекииль поднял собаку на руки и осторожно уложил обратно на подушку.
— Медовуха просто превосходная, Иезекииль, — одобрительно поднял большой палец Этьен, попробовав напиток, который принесла Айрис.
Фелиция тоже сделала пару глотков и с улыбкой заметила:
— Очень даже неплохо.
Вокруг царило умиротворение. По крайней мере, до тех пор, пока не прозвучал следующий вопрос:
— Когда мы отправимся дальше?
