1 - 37
Плач госпожи Бабин смешивался с криками Генри и скорбными голосами жителей деревни. Среди всего этого Айрис особенно ясно помнила Иезекииля — подавленного, не поднимавшего глаз. Когда она наконец пришла в себя, он признался: в тот миг он не знал, кем приходился ей тот человек.
Айрис могла его понять. Для неё барон Квиллуксия был бесконечно дорогим отцом, а для Иезекииля — всего лишь незнакомцем, случайно встретившимся на пути.
Айрис зарыдала во весь голос. Повторяла, что не должна была так поступать. Что оказалась слишком самонадеянной. Иезекииль удерживал её и качал головой. А затем сказал, что сам отпустил руку её отца.
Айрис и без того понимала: в столь отчаянном положении Иезекииль, хватаясь за неё, неизбежно должен был выпустить руку незнакомца.
Но в тот миг она возненавидела Иезекииля. Не за то, что он отпустил руку её отца. А за то, что рассказал ей об этом.
Глупец.
Не просто глупец — безнадёжный дурак…
— Зачем?! Зачем ты мне это сказал?!
«Зачем ты заставляешь меня это слышать?»
«Чтобы я тебя возненавидела?»
— Прости. Во всём виноват я, — но осунувшийся, бледный Иезекииль повторял лишь это.
Он мог оправдываться. Мог сказать, что тот человек был ему незнаком, что бурное течение подхватило барона и ему не оставалось ничего иного, кроме как разжать руку.
Иезекииль мог привести Айрис множество объяснений — таких убедительных, что любой, кому доводилось столкнуться с подобным бурным потоком, наверняка понял бы его. Тогда ей оставалось бы лишь выплакаться и простить его.
Но он не стал оправдываться. Иезекииль сказал, что во всём виноват сам.
Айрис осыпала его обвинениями, кричала и рыдала, а Иезекииль безропотно принимал каждое её слово. Однако понимания за её слезами и гневом тогда не было. В ту пору Айрис была именно такой.
Как ни удивительно, когда всё наконец удалось уладить, Иезекииль предложил ей руку и сердце. По крайней мере… Айрис полагала, что это было предложение.
— Айрис. Я… всё ещё люблю вас. Мне жаль, что всё так случилось. Но, думаю, вам и Генри необходима защита.
Однако теперь эти слова звучали совсем иначе, чем первое признание.
Каждое слово, некогда сиявшее так ослепительно, превратилось в тяжёлый камень, тянувший Айрис к земле. Всего десять дней. Чистые, робкие чувства, которыми юноша и девушка делились эти десять дней, оказались до ужаса запутаны и запятнаны.
Не недопониманием. Не обидой.
Просто оба уже знали: чувства друг к другу уступили место куда большей тени — ненависти к самим себе за эту любовь и мучительному самообвинению.
— Я…
«Что же я тогда сказала?»
«Ах да».
— Я хочу лишь одного — больше никогда вас не видеть, Ваше Высочество.
Именно это Айрис тогда и сказала. Плакала она или нет — в памяти не сохранилось. Осталось лишь воспоминание об Иезекииле, который смотрел на неё затуманенным взглядом, а затем всё-таки опустил голову.
— Простите.
«Лучше бы вы не извинялись».
— Мне… действительно очень жаль.
Иезекииль продолжал просить прощения до самого конца.
— Вы вернулись?
Когда Айрис вошла в комнату, сидевшая в гостиной Миллена тут же её поприветствовала. Айрис уже не помнила, как изменилось лицо священной женщины-рыцаря, когда та услышала, что она собирается навестить Иезекииля и попросить у него прощения.
— Думаю, в извинениях нет необходимости. Наш командир, вероятно, считает так же, — сказала тогда Миллена, но Айрис всё равно настояла на своём.
Конечно, если бы её спросили, хорошо ли она поступила, настояв на своём, ответить было бы непросто. Пожалуй, ничего хорошего из этого не вышло.
— Спасибо, что уступили мне. Я всё объяснила командиру, поэтому не беспокойтесь, Миллена.
Айрис ожидала вопроса о том, хорошо ли завершился разговор, но Миллена, вопреки ожиданиям, ни о чём подобном не спросила. Вместо этого она заговорила о другом:
— Я не обладала никакими особыми умениями и лицом тоже не вышла. Когда мне исполнилось десять, мой так называемый отец спросил: «Хочешь пойти служанкой в Храм или выйти замуж?»
— …
— За девочку, которую покупали для работы в Храме, давали столько же, сколько предложил за меня старый кожевник, решивший взять меня в жёны. Одну серебряную монету.
Это немного удивило Айрис. Трудно было представить, что прошлое Миллены, ставшей священным рыцарем, оказалось таким. Но если задуматься, жизнь большинства простолюдинок складывалась схожим образом. Значит, и с Милленой всё было так же. Она невозмутимо продолжила:
— Я сразу ответила, что пойду в Храм.
— …
— С того дня моя жизнь изменилась, но заранее я этого не знала. Просто инстинктивно не хотела идти к тому старику.
— Почему вы мне это расска...
Миллена не дала Айрис договорить.
— Возможно, мои слова прозвучат дерзко, но если вы и вправду ни за что не сможете выйти за него, даже под страхом смерти, скажите мне.
— …
— Истории о невестах, которые перед свадьбой пугаются и внезапно сбегают, вовсе не редкость.
Это была несомненная доброта. И, как заметила сама Миллена, быть может, несколько неуместная.
Миллена наверняка понимала, что подобные слова во время порученного императором сопровождения могли навлечь на неё серьёзные неприятности, но Айрис не стала указывать на это и лишь покачала головой.
— Я не совсем понимаю, о чём вы. Из-за меня вам пришлось бодрствовать до рассвета.
Миллена умолкла.
— Я пойду спать. Завтра утром нужно рано встать и снова отправляться в путь. Отдыхайте.
Айрис вошла в спальню и закрыла дверь. Почему-то столь явная доброта казалась невыносимо тяжёлой, и, оставшись одна, она наконец выдохнула. С трудом согнув руки и ноги, словно они ей не принадлежали, Айрис легла на кровать. Усталость тут же захлестнула её.
Отец, барон Квиллуксия, до сих пор считался пропавшим без вести.
— Мы объявим его пропавшим без вести.
Если бы отца признали умершим, несовершеннолетним Айрис и Генри некуда было бы идти. От каменного замка было больше тягот, чем пользы, но и он полагался лишь обладателю титула.
Этьен первым уехал, сославшись на необходимость последовать за дочерью герцога Арбуа. Однако принц, посвящённый богу, остался и заботился о брате и сестре Квиллуксия до самого отъезда.
Именно Иезекииль решил объявить барона пропавшим без вести. Вероятно, он даже не подозревал, что это решение тоже заставляло Айрис чувствовать себя несчастной.
Госпожа Бабин утешала воспитанницу:
— Так распорядился бог, и однажды ты всё поймёшь.
«Смогу ли? Настанет ли день, когда я пойму всё случившееся?»
Но Айрис никак не могла понять бога.
«Если бог существует, зачем он распорядился всем именно так?»
После исчезновения отца Генри постоянно болел. Дней, когда мальчик из-за болезни не мог даже подняться с постели, стало в несколько раз больше.
Пока Айрис металась повсюду в поисках лекарства для Генри, все золотые монеты, оставленные принцами в качестве утешения, исчезли, словно песок. Жители деревни помогали, но лишь когда позволяли собственные обстоятельства. Владения Квиллуксии были бедны, и ни у кого не имелось лишних средств.
Когда император предложил удочерить Айрис, отказаться было невозможно. Генри находился при смерти, и она согласилась бы на любую помощь, даже на одну монету. Письмо Этьена, приложенное к подписанному императором указу, оказалось сухим:
Маг воды Казаков — великий чародей, поэтому он сможет помочь твоему брату. Рад, что наконец могу воздать должное нашей давней связи.
«Неужели это и есть божественное предначертание?»
Если так, то момент и вправду был выбран поразительно удачно. Содержание указа унижало Айрис, зато приложенные золотые монеты, названные средствами на поддержание подобающего положения, пришлись как нельзя кстати. Иными словами, принять предложение было вполне возможно.
Айрис стала смешна самой себе. Когда она принялась обкусывать пересохшие губы, императорский посланник остановил её:
— Теперь с вас будут писать портрет, поэтому извольте следить за своей внешностью.
Неужели посланник заранее знал, что Айрис примет предложение? Да, конечно, знал. Иного выхода у неё не было.
Прибывший вместе с посланником живописец написал портрет Айрис. На полотне она выглядела свежей и прекрасной. Увидев изображение, Айрис едва не рассмеялась.
«И это — я?»
Как ни удивительно, портрет произвёл поразительный эффект. Маркграф, едва увидев его, немедленно примчался во владения Квиллуксии, заявив, что желает как можно скорее жениться.
К тому времени золото и слуги, присланные императором, уже принесли заметную пользу, поэтому Айрис почти не отличалась от девушки на портрете.
Втайне она считала это удачей. Собственные симпатии и неприязнь не имели значения — важны были лишь желания маркграфа. Особенно после того, как Генри встретился с ним всего дважды и полностью выздоровел.
«Да. Наверное, именно так распорядился бог».
С этой мыслью Айрис успокоила сердце. Теперь казалось, что всё можно понять.
«Чтобы открыть мне этот путь, бог и устроил всё так…»
Однако при виде священных рыцарей, прибывших для её сопровождения, с таким трудом обретённое спокойствие тотчас рассыпалось.
